Блядь, чего я не люблю больше всего, это мужских соплей.
Морщусь, когда его лицо кривится от мольбы, и медленно забираю протянутый мне пистолет.
— Вико, убери палец от него, тебя шатает, — голос Нитона жалобный, скулящий, он показывает на пульт в моей руке и, протягивая ко мне ладони, опускается на колени. — Вико, я прошу, убери его. Вик-о-о-о, я согласен на все, только убери, не трогай. Прости, прости, я виноват, так виноват перед тобой. Я искуплю вину, клянусь, буду предан тебе всю жизнь, убери, пожалуйста.
Что-то мне это напоминает.
Кажется, сын Мальдини точно также ползал у меня в ногах, кидаясь уже никому не нужными клятвами.
Да что с вами не так, жалкие трусы?
Я не хочу давать ему шанса и никакого суда уже не будет.
Направляю ствол ровно в его переносицу и, прежде чем он понимает, что я задумал, стреляю. Безразлично наблюдаю за тем, как грузное тело заваливается вперед, к моим ногам, отчего мне приходится отойти назад. Не хочу замарать обувь его мозгами. За спиной раздается приглушенный вскрик и я, пошатываясь от слабости и головокружения, разворачиваюсь к закрывшей лицо ладонями Хане. Дрожит как осиновый лист на ветру, а я улыбаюсь — моя сильная смелая девочка вела себя намного храбрее, чем здоровый взрослый мужик.
— Все кончено, мелкая, — убираю пульт в карман, действительно боясь случайно нажать на кнопку и, спрятав пистолет за ремень брюк, касаюсь ее волос. — Хана, — отрывает руки от изуродованного побоями лица и неверяще смотрит на мою ладонь, будто не зная, что от меня ожидать: выстрела или милости. Я сам не знаю, веришь? Ведь по факту ты появилась в моей жизни, чтобы убить меня, а на самом деле спасла. — Сколько он предложил тебе за мою жизнь?
— Десять тысяч на первое время и небольшую квартиру в Манхеттене.
— Ты ведь понимаешь, что я дал бы намного больше? Только за то, чтобы ты была со мной, — шмыгает носом, и в океане ее отчаяния утонуть можно. — У тебя была возможность убить меня, и не раз. Но ты этого не сделала, я хочу знать, почему?
— Потому что не смогла бы без тебя жить.
Какое-то нелепое признание в любви, если честно, но и от него по венам разливается тепло. На лбу выступает испарина и я, ослабший от потери крови, оседаю на пол. Пиздец, никогда не чувствовал себя так дерьмово.
— Достанешь телефон? Нужно позвонить Тони.
Кивает и, кидаясь к моему пальто, достает из кармана телефон. Наши пальцы соприкасаются, когда она протягивает его мне, и я, поймав ее за запястье свободной рукой, тяну на себя, заставляя сесть на мои бедра. Просто посиди со мной, девочка, пока мы будем ждать помощи. После звонка обнимаю ее, крепко, и утыкаюсь подбородком в окровавленные спутанные волосы. Оба истерзанные, выпотрошенные и до предела одинокие.
Или уже нет?
Эпилог
Я поднимаюсь по широким мраморным ступеням, придерживая наброшенное на плечи пальто левой рукой и слыша за спиной тяжелую поступь Джио — моего личного водителя на неопределенное время. Он прекрасно знает о моем настороженном отношении к приближенным ко мне людям, поэтому не путается перед ногами и старается держаться на расстоянии, встает сбоку у двери и сцепляет руки в замок в районе живота, не собираясь следовать за мной дальше. Этого не требуется, потому что теперь в этом доме никто не представляет для меня опасности.
Я нажимаю на дверной звонок и через несколько секунд на пороге появляется потемневшая от горя и потерявшая былую живость Лучиана. С нашей последней встречи прошло чуть больше недели, я не был на похоронах предателя и не выражал соболезнования его семье официально, но пришло время это сделать.
— Доброе утро, Лучиана, — она, одетая во все черное, с черным кружевом на голове, смотрит на меня пронзительно скорбно, и я вижу, как в темных глазах появляются первые признаки слез.
— Что ты наделал, Вико? — морщится, словно от боли, а потом подходит ближе и, презрительно искривив губы, дает мне звонкую пощечину. Голова рефлекторно дергается, и я ощущаю, как щека начинает пылать от удара. Стоящий в стороне Джио не обращает на это внимания, глядя прямо перед собой и проявляя крайнюю степень невозмутимости. — Что ты сделал?! Что ты сделал?! — Лу же наоборот скидывает с себя спокойствие и набрасывается на меня с кулаками. Ее удары попадают в грудь, плечи и, когда один из них приходится в раненое плечо, я перехватываю ее руку и, не обращая внимания на острую боль, прижимаю ее к себе. Какое-то время она продолжает бороться, выскакивает из моей хватки, а потом обреченно затихает и утыкается лицом в мою грудь. — Что же ты сделал с нами, Вико? — плачет, горько и навзрыд, а я глажу ее по волосам, продуваемый прохладным ветром и ее необъятной печалью. Проходит некоторое время прежде чем Лучиана успокаивается и освобождается от моих рук, делая шаг назад, в глубь дома, в который так и не пригласила войти. — Не приходи сюда больше, в этом доме тебе больше не рады. Живи, Вико, живи и знай, что когда вырастет мой сын, я не буду скрывать, кто убил его отца.