Дверь закрывается перед самым носом, несколько секунд я тупо стою у порога, разглядывая прожилки мрамора под ногами, а потом резко разворачиваюсь и иду к машине, торопясь совершить еще один визит. Я не скрываю своей причастности к смерти ее мужа и не осуждаю Лучиану за то, что она ненавидит меня — каждый сам выбирает, как бороться с горем, она предпочла найти успокоение в поисках виновных, при этом не желая разобраться в деталях. Что ж, пусть живет с мыслью о том, что ее муж оказался жертвой. Я не собираюсь ничего объяснять.
— Куда, босс?
— В клинику.
Я не виделся с Ханой с того самого вечера, прекрасно зная, что Тони за ней пристально наблюдает. Его отчет по вечерам состоит из каждой мелочи, вплоть до ее настроения, программы лечения и меню на завтрак. В отличие от меня ей требуется куда больше времени на восстановление, и если я вышел из клиники через неделю пребывания в ней, то она до сих пор находится под присмотром врачей.
Я накидываю больничный халат поверх одежды и, подойдя к палате Ханы, натыкаюсь на пьющего кофе Тони. Он вскакивает при моем появлении, слишком резко, и чертыхаясь, вытирает пролившийся на рукав напиток. Я помню тот момент, когда он вернулся в церковь, увидел убитого Нитона и живую малышку в моих объятиях; я помню его непонимающее лицо и сжатые челюсти, когда по дороге до клиники я рассказывал ему о плане Данте; я помню его виноватый, полный раскаяния и внутренней злобы взгляд, когда меня увозили в операционную на каталке. Я знаю, что он до сих пор чувствует свою вину передо мной и отчаянно пытается ее загладить.
— Не спит?
— Нет, — мотает головой и я, приподняв уголки губ в благодарной улыбке, захожу в палату. Моя девочка, маленькая и хрупкая для такой большой кровати, поворачивает голову, смотрит на меня огромными, на фоне исхудавшего лица глазами, и слабо улыбается, будто боясь, что ее улыбка не нужна мне вовсе. На самом деле нужна и видеть ее живой и здоровой очень важно для меня. Я подхожу ближе, всматриваясь в ее лицо, отмечая каждый синяк и ссадину, зашитую губу, пожелтевшее пятно гематомы, покрывающее половину лба, и понимаю, что все эти краски и штрихи появились у нее благодаря мне. Прости, малышка, но твой ход был первым.
— Привет, как ты себя чувствуешь?
Она опускает глаза, нервно перебирая края накинутой на нее простыни, и пожимает плечами, отчего заостренные ключицы становятся еще более выраженными.
— Нормально, доктор сказал, что завтра-послезавтра меня, возможно, выпишут.
— Знаю.
— А ты?
— Неплохо, если не считать того, что я лишен удовольствия садится за руль, — показываю ей на руку, запрятанную в бандаж, и поправляю готовый слететь с плеч халат. В палате повисает молчание, и я смотрю на тонкие пальчики Ханы, все продолжающей перебирать ткань. Я много думал о ней, о ней и ее поступке, о меркантильности, что стала главной причиной появления ее в моей жизни; об отличной актерской игре и о совместно проведенных ночах. А еще я думал о ее словах и о том, что между нами огромная пропасть, настолько большая, что через нее страшно прыгать.
Но ведь нет ничего невозможного, правда?
— На самом деле я пришел для того, чтобы не оставить тебе выбора, малышка.
Она вскидывает настороженный взгляд и я сажусь на край кровати, кладя ладонь на ее ногу. Слегка сжимаю ее и провожу выше, обхватывая совершенно холодные пальцы. Она не пытается их вырвать и смотрит, смотрит, смотрит, и сейчас, в эту самую секунду мне кажется, что я рушу ее мир, и без того покрытый трещинами.
— Из больницы заберу тебя я и ты поедешь в мой дом. Ты слишком много видела и, учитывая твою не совсем честную игру, я не могу тебя отпустить. Ты будешь рядом, тебе решать: в роли любовницы или жены. Я гарантирую тебе защиту, но ровно до тех пор, пока ты будешь со мной. Если ты соглашаешься на мои условия, то получаешь статус моей женщины и несешь равную ответственность за решения, которые я принимаю. Ты ведь понимаешь, о чем я?
Она глубоко дышит и стоящий сбоку монитор показывает насколько сильно участилось ее сердцебиение.