Я сама себе выворачиваю душу на изнанку. Больно то как.
Покормив хорька, даже не уделив ему внимания, я как была одета, так и упала в кровать. Нет никакого желания раздеться, умыться. Нет никакого желания жить.
Такие сильные эмоции, выкручивающие тебя с огромной силой, как вещь при ручной стирке, что б ты наверняка осталась сухой. Понимал ли он, что он для меня значил – ведь я, также, как и он, никогда не говорила о своих чувствах. Я не говорила, что люблю его. Но видя, как я его встречаю, как охотно провожу с ним время, даже без постели, он должен был понимать, что я его люблю… Должен был! Должен был придумать способ, как сообщить мне, что я всего лишь любовница! Нормальный способ!
Не должен... Потому что, я всего лишь страсть, но не обязательство. Ко мне не надо приходить домой, со мной не надо строить быт, не надо планировать детей, на меня не надо тратить деньги, ведь я была готова на все с ним. И на все это я была готова безвозмездно. Значит, я просто то, что привносит яркие краски в скучную семейную жизнь...
Уснула я тяжёлым сном. Всю ночь снились кошмары. Снилось, что мой любимый погиб на войне, и я сильно рыдала, когда получила похоронку. Знаете, как во сне, когда плачешь навзрыд, просыпаешься с влажными от слез глазами. Вот и я проснулась под утро разбитая и с влажными глазами. Эмоции после сна ещё были сильными и не хотели отпускать. И я расплакалась. Уже рыдала не так сильно, как во сне и последние несколько дней, но плакала так печально, с надрывом, как жалейка.
Глупо было бы врать самой себе, что у меня все хорошо, и также глупо было бы врать сотрудникам, что у меня все хорошо. Мое «все хорошо» было написано у меня на лице - огромными синяками под глазами, от недосыпа, и вечно красными глазами – от слез.
Глава 15.
Третий день я не могу идти на работу. Вообще не могу. Просто морально не могу. Но просто взять и не прийти, так нельзя. Я, к сожалению, не сама себе директор.
Все эти дни он не искал со мной встречи… Даже на работе у него не было желания вызвать меня к себе в кабинет, и хоть что-то мне сказать. А ведь он мог, и я бы не могла не прийти. Руководству не отказывают.
Я сидела за рабочим столом, читая какое-то письмо уже в 5-й раз, и все равно не понимала его смысла. Да, блин, Настя, соберись ты уже! Никто же не умер, все живы и все хорошо!
Но если честно – меня такие мысли не очень успокаивали…
Ко мне подошла Антонина Владимировна, позвала к себе в кабинет. Я вошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Она не стала ходить «вокруг да около», задала вопрос прямо в лоб:
- Настя, что у тебя случилось?
Я вообще не из тех людей, у кого эмоции все на показ. Но я не могла больше держать это в себе. Я стояла возле ее стола, закрыв лицо руками и протяжно выла. Слезы текли градом. Она вышла из-за стола, обняла меня и гладила по спине до тех пор, пока я немного не успокоилась.
- Кто-то умер?
«Нет», - покачала я головой продолжая всхлипывать.
- Расскажешь?
Я отрицательно покачала головой. Что я смогу ей рассказать в нашей не стандартной ситуации? Правильно, ничего.
- Можно я схожу в отпуск, пожалуйста?! - проскулила я и всхлипнула. – Мне надо уехать куда-нибудь, хоть на недельку. Я обещаю, я вернусь в строй, как огурчик!
Антонина Владимировна тяжело вздохнула. Я понимала, что ей будет тяжело без меня, но и помощник из меня сейчас абсолютно никакой.
- Иди в кадрах напиши заявление, я подпишу. И иди уже сегодня домой, не могу на тебя такую смотреть!
Я всхлипнула, вытерла слезы. Из кабинета Антонины Владимировны вышла минут через 15, она дала возможность мне более-менее успокоиться, стереть с лица моего постоянного спутника в последние дни - слезы, и пойти в кадры. Заявление я написала, отдала его Антонине Владимировне и поехала домой.
Сколько прошло дней, я не знаю. Я плакала и спала. Спала и плакала. Кормила хорька и иногда перекусывала сама. Отвечала только на звонки мамы, потому что, если бы я не отвечала, то через час она была бы здесь. А это мне не нужно. Не хочу, чтоб она видела меня такой. Не хочу, что б она за меня переживала. Но она все равно все чувствует, на то она и мама.