Судьба и деяния князя Афанасия Ивановича Вяземского, активно участвовавшего в разгроме федоровских владений, обсуждаться здесь не будут. Во-первых, автор этих строк уже написал когда-то краткую его биографию[100]. Во-вторых, нельзя исключать, что Вяземский не столько занимался душегубством, сколько материальным обеспечением душегубства. Обеспечивал поддержку, так сказать, «по хозяйственной части». В-третьих, князь был, что называется, «родословным человеком». Пусть он выглядел в аристократической среде фигурой второго, если не третьего сорта, но все-таки располагал хорошим старинным «отечеством». Малюте — не чета! А книга эта посвящена Григорию Лукьяновичу Скуратову-Бельскому и таким же, как он, «худородным» опричникам. Вяземский тут ни при чем.
А вот Василий Григорьевич Грязной и Малюта — одного поля ягоды. Оба родовитостью не отличались. А потому Василий Григорьевич, спутник и соратник Малюты по нескольким карательным акциям, достоин нашего внимания. Он так же идет за Григорием Лукьяновичем (а первое время — впереди него) по «пути цепных псов», как Игнатий Блудов или, скажем, Роман Алферьев шествуют за Михаилом Безниным по «пути волкодавов».
Василий Григорьевич происходил из незнатного рода Ильиных, служивших когда-то владыке Ростовскому; а служба церковному иерарху говорила в XVI веке о весьма низком статусе дворянина. Грязной числился сыном боярским Алексинского уезда, бывал в ловчих при Старицком удельном дворе.
Родословная рода Ильиных гласит, что их предок вышел из «Виницейския земли» еще в XIV веке, а внук его, некий Илья Борисович, ходил в боярах аж при трех великих князьях московских — Василии I, Василии II Темном, Иване III Великом. В совокупности они правили более века, так что Илья Борисович выглядит, мягко говоря, недюжинным долгожителем. Потомки Ильи Борисовича ссылались на жалованные грамоты, подтверждающие его высокий статус, но самих грамот предъявить не могли. И в целом эта пышная история больше всего похожа на выдумку. В боярах, может, Илья Борисович и бывал, вот только не в великокняжеских, а в архиерейских, коим цена невелика[101].
Иван IV сделал Грязного приближенным, поручал ему крупные карательные акции. Впрочем, Грязной служил монарху не только как «исполнитель». Царю нравился его характер, он благосклонно принимал застольные шутки Василия Григорьевича.
Первое время протекцию на служебном поприще ему оказывали, вероятно, Ошанины — родичи Грязных, «…более удачливые в прохождении “лествицы” московских чинов»[102].
Трезво оценивая способности этого опричника, Иван IV долгое время не давал ему — как и Малюте — сколько-нибудь значительных военных должностей. Как выяснилось, вполне справедливо. Каратель, он и есть каратель. Навыки его «профессии» никак не связаны с воинской наукой. Вскоре после отмены опричнины Грязной поучаствовал в успешном штурме Пайды — рядом с опытными военачальниками М. А. Безниным и Р. В. Алферьевым[103], — а потом провалил разведку на донецкой окраине и попал в плен к крымцам. Там, на дальнем рубеже страны, рядом с ним не оказалось Безнина с Алферьевым… В армии его до такой степени не любили, что во время незначительной стычки с татарами отдали без боя неприятелю. Видимо, обычные служильцы крепко помнили опричные «подвиги» Грязного…
Государь Иван Васильевич обещал за него хану огромный выкуп — две тысячи рублей и выплатил всё сполна. Более того, царь согласился с тем, что пленник бывал у него «в приближенье», — потому столь значительный выкуп и оказался уместным. Но о роде и воинских качествах Грязного монарх отозвался пренебрежительно. Сам Василий Григорьевич превосходно осознавал полную свою зависимость от царского гнева и царской милости. Он дважды писал Ивану IV из плена, униженно отрицая всякое свое высокое положение у престола: «А величество [мое], государь, што мне памятовать? Не твоя бы государская милость, и яз бы што за человек? Ты, государь, аки Бог, и мала и велика чинишь»[104].
Эти слова можно считать девизом всех «худородных выдвиженцев» Ивана Грозного. Ты, государь, как Бог…
Историк П. А. Садиков, посвятивший Грязному большую статью, писал о нем: «Это не “раб подлый и льстивый”, не “шут” и не “страдник”, а человек хорошего рода, придворный “в случае”, удалой в словах и на уме, человек, которому государева воля кажется Божьей и заменяет нравственные принципы, но который, наторевший в придворных интригах, понимает, что волю эту можно использовать, когда окажется нужным. Поэтому-то он и хитрый, и рассчитывает, хотя и действует так, может быть, в значительной степени бессознательно, в силу привычки. Страстный темперамент, ловкость в шутке сказываются в том несомненном литературном даровании, которым отличаются оба дошедших до нас письма Грязного: легкий образный язык, живость и яркость красок и образов»[105]. Конечно, Садиков прав: Василий Григорьевич — страстная натура. И страсть он вкладывал, наверное, не только в «живость и яркость образов» на письме, но и в карательные акции. Крови за ним очень много. После Малюты Грязной — второй по значимости «исполнитель «государя Ивана Васильевича. Что же касается «хорошего рода», то историк, несколько раз заявив об этом, не сумел аргументировать свою точку зрения должным образом. Правильнее было бы говорить не вообще о «хорошем роде», а о том, какое конкретно место занимали Грязные-Ильины на лестнице местнических счетов. Ясно видно: они могли превосходить «отечеством» дюжинных «городовых «детей боярских, нижний слой русского дворянства, но при дворе занимали третьестепенное положение и не имели никаких шансов тягаться с аристократами. Род Грязных-Ильиных стоял на уровень ниже старинных боярских семейств Москвы и на два-три уровня ниже первостепенных «княжат». Лишь возвышение Василия Григорьевича, случившееся по милости царя, приблизило его к великим делам державы.