Выходит, его совместная с Щелкаловыми работа на дипломатическом поприще — дело случайное?
Нет, случайность перестает быть таковой, после того как повторится. Особенно если повторится неоднократно.
В феврале 1572 года Малюта вновь принимает участие в переговорах, на сей раз — с крымским «гонцом» Янмагметом[177]. Это уже совсем другое дело. Малюта зачислен в небольшую группу переговорщиков, что предполагает активную деятельность с его стороны. Рядом с ним — второй думный дворянин из опричнины И. С. Черемисинов, а также дьяк А. Я. Щелкалов. Оба имеют серьезный опыт дипломатической работы, коим не богат Малюта. Вдвоем они прекрасно могут справиться с задачей, но вместе с ними отряжен и Скуратов-Бельский. С какой целью? Очередной знак милости со стороны Ивана IV? Да, Григорию Лукьяновичу открылись пути к возвышению не только на военной, но и на дипломатической стезе. Да, царь тем самым показывает двору свое абсолютное доверие Малюте. Но только ли в этом дело? Нет ли тут и более прагматических резонов?
В том же 1572 году Малюта вновь получает серьезное именное поручение по дипломатической части. Москву посетил представитель польско-литовского правительства Федор Воропай. Он привез вести о смерти короля Сигизмунда II Августа и повел переговоры о соблюдении Московским государством условий «перемирной грамоты». По завершении официальной аудиенции у царя Ивана Васильевича для Воропая наступило время практической работы с профессиональными российскими дипломатами. И вот «после того, как гонец был у государя, роспрашивали его о королевой смерти и о всяких делех Малюта Скуратов, дияки Василей Щелкалов, Офонасий Демьянов. А пристав у него был в дороге и на Москве Михайло Темирев»[178]. Та же картина, что и во время переговоров с Галабурдой и Янмагметом: бок о бок с профессионалом Щелкаловым — дилетант Скуратов…
В двух последних случаях переговоры, что называется, не «проходные». Они имеют серьезное значение для русской внешней политики. И Малюта введен в основной переговорный процесс, хотя и не понимает, надо полагать, всех его тонкостей.
Как видно, есть в этих неожиданных назначениях скрытый смысл.
Хотелось бы подчеркнуть: до 1572 года Малюта не имел опыта ни в дипломатических делах, ни в руководстве полевыми соединениями русской армии. Но, вероятно, его триумфальные назначения — не только почесть. Тут можно увидеть и другое. В 1570 году царь утратил доверие к старым кадрам опричнины, а затем призвал на их место людей, ранее в опричнину не входивших. Можно сказать, «социально далеких» от опричнины. Например, «княжат»: Ф. М. Трубецкого, Пронских и т. д. Между тем старые кадры опричнины постепенно убывали под действием монаршей немилости. В 1571–1572 годах расстались с жизнями неудачливый воевода князь Василий Темкин, крупный военачальник В. П. Яковлев, думный дворянин Петр Зайцев, оружничий Лев Салтыков, некий опричник Овцын, видный каратель Булат Арцыбашев, стрелецкий голова Курака Унковский, кое-кто из рода Грязных-Ильиных и др. Среди них — несколько фигур первой величины в опричной иерархии. Р. Г. Скрынников прямо возлагает на Малюту вину за большую часть этих смертей: «Инициатором казней 1571 г. был глава опричного сыскного ведомства Малюта Скуратов. Добившись отставки Басманова и Вяземского, он обезглавил опричное правительство, а затем довершил разгром старого опричного руководства. Свирепые репрессии против новгородцев и “виновников” майской катастрофы позволили Скуратову окончательно захватить власть в свои руки. Царь стал полагаться на его советы при решении как политических, так и сугубо личных дел»[179]. Но никакого документального подтверждения этому нет. Может быть, Малюта и приложил руку к казням старого опричного руководства. А может быть, сам царь жестоко истреблял его: причин-то хватало! После военных и дипломатических неудач опричнины, особенно сожжения Москвы татарами в 1571 году, реальные виновники в рядах опричного руководства получали по заслугам.
Так не был ли Григорий Лукьянович приставлен к высокопоставленным должностным лицам с целью самого пристального наблюдения за ними? Вдруг сыщется измена? А не измена, так простая управленческая небрежность? В походе к Новгороду он, вероятно, «приглядывал» за воеводами, а на переговорах с иностранными посланниками — за дипломатами. То, что казалось окружающим результатом невероятного «приближения» Григория Лукьяновича к монаршей особе, имело оборотную сторону. У Ивана Васильевича оставалось не столь уж много доверенных лиц. Приходилось возвышать Малюту до степеней, никак не сообразных его происхождению и способностям, поскольку иных кандидатур для подобной «контрольной» деятельности не нашлось.