— А Джонни выйдет погулять? — спросил Аугустинас.
Я закричал, а Джонни вскочил с кровати. Аугустинас подпрыгнул, будто как-то криво, но в тоже время быстро и высоко, и оказался у Джонни на спине, схватился за его шею.
— Нет-нет, Джонни!
Он пытался скинуть его с себя, но руки и ноги Аугустинаса были слишком цепкими, он плотно прилип к нему. Я пытался придумать, чем можно ударить Аугустинаса: канцелярский нож был далеко, а больше ничего подходящего на глаза не попадалось. Разве что стул с металлическими ножками, которыми я могслучайн задеть о и Джонни. Я сделал шаг вперёд, Аугустинас вдруг зашипел на меня, показывая свои гниющие зубки.
— Не советую, — протянул он, — станет он мальчишкой со сломленной шейкой тогда.
Я остановился, ожидая, что сейчас около шеи Джонни окажутся огромные клыки или какие-то клешни. Аугустинас достал из рукава обычный охотничий ножик, и приставил его к шее Джонни. Мне казалось, я вижу, как пульсирует артерия под его кожей.
Послышался ревущий шум поезда. Пути были далеко от дома Джонни. Я присмотрелся, и увидел, как за окном, словно огромная змея проносятся вагоны, сменяя друг друга.
— Шаги назад! Покажи, как умеешь пятиться!
Лезвие ножа, казалось, блестело.
— Томас, — голос Джонни дрожал, слова давались ему с трудом, — Уходи. Я как-нибудь справлюсь.
Глупое благородство было совершенно не нужно, я ведь видел, сколько страха было в глазах Джонни. Он медленно пошёл назад к грохочущему поезду.
— Оставь его! — крикнул я.
— А ты оставь след в вечности. Завещаю и разрешаю!
Они отдалялись от меня, а я боялся ступить хотя бы шаг, он мог перерезать ему горло. Почему-то я подумал, что скорее всего, он бы воткнул нож ему в шею, а не резал.
Джонни покинет меня, а я ничего не сделаю.
— Давай я тебе что-то предложу?! Что тебе нужно? Что я могу предложить?
— Какое удовольствие, что у тебя есть желание предлагать! Мне нужны только искалеченные детишки, немного отравы и скидки по пятницам!
Они подошли к самому окну. Как плотно, как опасно он прижимал нож к горлу Джонни..
— Оставь его прошу, есть более несчастные дети, более искалеченные. Они подойдут тебе лучше! Есть Сауле, возьми Сауле Кимантайте! У неё родители наркоманы, сестра в тюрьме, они бедные. Она больная, у неё остеомиелит. Она бьёт людей, но ей устраивали тёмную и сломали два пальца! Она целыми днями шляется одна, да, делает всякие гадости, но ей просто не хочется возвращаться домой, наверняка. Её никто не любит, в целом свете не найдётся тех, кому она нравится!
Свои слова я протараторил, и даже не был уверен, что Аугустинас понял меня. Он облизнул губы и показал большой палец.
— Беру её! Не любит никто в целом мире! Чудесно, возьму её прямо сейчас! Умничка! До встречи, Джонни!
Аугустинас отпустил его и сам стал падать прямо в окно, оно само раскрылось перед ним. Джонни дёрнулся к нему.
— Его нет! — крикнул он.
— Отойди от окна!— заорал я со всей дури и подбежал к нему. Никаких поездов, никаких извращенцев и даже следов на снегу не было. Одинокое неловкое дерево стояло перед окном и всё. Я дёрнул Джонни за руку, чтобы он отошёл. На щеке у него виднелось что-то блестящее. В этом шевелились белые червячки. Я потянулся к этому, будто оно завораживало меня своей нереальностью, но на этот раз меня одернул Джонни, не дав мне дотронуться до жижи. Он схватил меня за руку.
— Там эта жижа, да? Я чувствую что-то липкое. Не трогай, пойду смою это в одиночестве, как и привык делать с чем-то подобным.
Джонни вышел из комнаты, и я остался один. В первую очередь я закрыл окно, суеверно веря, что это может остановить извращенца. Я только теперь понял, что у меня по-прежнему раскалывается голова, и что мне следовало бы выпить таблетки. Потом я сел на пол (где жили клещи) и расплакался. Я только что убил Сауле, хотя она никому и не нравилась. Даже так, её, наверное, никто не любил. Я понимал, что этими словами я спас Джонни, это прощало меня как друга, но ни сколько не оправдывало, как человека. Всем интересная ненаглядная мораль, наверняка, задала бы мне парочку вопросов. Например, почему я не предложил вместо неё себя?
Потому что она хуже меня? Потому что меня любят мама, папа и мои друзья, а её только венеролог?
Потому что я — трус, трус, трус (трижды трус, четырежды или даже больше).
Однако к своей чести, я плакал недолго. К тому времени, как вернулся Джонни, я уже встал с пола и утирал глаза, сидя на кровати.
Он приземлился рядом.
— Всё будет в порядке, если мы уедем, извращенец нас не достанет. Давай прямо сейчас, а? Давай я посмотрю расписание поездов, возьмём денег и уедем, скажем, в Клайпеду? К морю самому. Хочешь покидаться в чаек камнями, чтобы выразить злость по поводу нашей беспомощности?