Когда я попробовал пошевелиться, я вновь почувствовал сзади это. Что-то жуткое, я быстро повернулся и оказался лицом к лицу с Аугустиносом. Его тело обмякло, в его глазах ничего не шевелилось. Мне пришла странная мысль, что он пуст. За ним лежал Джонни, увидев его, я сразу всё вспомнил.
Только бы его тело не оказалось таким же пустым. Только бы он не был наполнен этим шевелением.
Я сел и потянулся через пустое тело к Джонни. В этот момент Аугустинас резко поднялся между нами и толкнул меня в грудь. В его глазах снова бились тоненькие черви, извращенец пришёл в его тело.
—Мамочка всегда помогает, да? — крикнул он и схватил меня за руки. Мне показалось, что будто бы каждый нейрон в моей голове набух, готовясь к финальному приступу. Занавес закроется, они погибнут все. Я чувствовал его приближение, вот уже снова послышался звон в ушах.
— Я узнал тебя, Томас, и ты мне понравился. Мне неописуемо повезло, что я забрал тебя вместе с другими ребятами.
Аугустинас выгнул шею, закатил глаза и затрясся. Из его рта потекли пенящиеся слюни. Он кривлялся несколько секунд, потом улыбнулся. Меня это не обидело и не испугало. Какая разница, если сейчас я буду таким же, и через несколько минут (или часов?) мой мозг умрёт.
— Возьми себя в руки!
Аугустинас отпустил меня и дал мне пощёчину. Я прижал руку к лицу и почувствовал, что кожа там липкая. Если бы я посмотрел на свою ладонь, то я наверняка бы увидел на ней следы жижи, поэтому я так и прижимал руку к щеке. Меня затошнило, но это было даже лучше, чем слышать звон, предвещающий смерть мозга.
Мне нужно было найти огнетушитель или ещё что-нибудь тяжёлое и вырубить им Аугустинаса, вскрыть двери поезда, выкинуть Джонни, а потом выпрыгнуть вслед. Самым страшным в моём простом плане был даже не прыжок с идущего поезда (в боевиках у персонажей получалось), а то, что я почувствую, когда ударю Аугустинаса по голове, и ничего не произойдёт.
Я окинул взглядом поезд и увидел остальных. Ещё четыре тела лежало на полу, раскинутые так небрежно. Будто ребёнок разбросал нелюбимые игрушки и его не заботит, что папа может наступить на них и сломать. Все они лежали (валялись) в разных частях вагона, тело Иевы — прямо в обрывках газет, а тело Каролиса — рядом с ржавым ведром, может быть, он хотел им защититься. От такого небрежного отношения к ним, мне захотелось кричать, будто бы это поразило меня больше их смертей.
Они не мертвы. Джонни ведь не мог умереть, он говорил мне, что он неуязвим.
— Смотришь на них? А, скоро сам будешь лежать там, — Аугустинас махнул рукой. Он говорил так, будто бы рассчитывал успокоить меня этими словами. Я попробовал отползи назад, но Аугустинас придвинулся ко мне ровно на такое же расстояние.
Он выставил указательный палец вверх.
— Влюблённый пытался понять, кто я. Не-мамина-дочка хотела бороться со мной. Мой названный брат пытался разбудить других. Нелюбимая оскорбляла меня. Мальчик-безотцовщина умолял меня остановиться и отпустить. Внимание, вопрос: кто я?
Если ни у кого из них не получилось, то с чего бы могло выйти у меня? Я тоже буду вместе с ними валяться на грязном полу.
— Это загадка, загадка! Отвечай!
Аугустинас стукнул рукой об пол, я вздрогнул. Я не мог игнорировать его, но я не знал, что ему отвечать. И был ли вообще какой-то смысл думать над своими словами, от хорошей дипломатии могло что-то улучшиться?
— Я не знаю! Монстр? Чудовище? Убийца? Призрак? Галлюцинация? Извращенец?
— Извращенец, — сказал он, растягивая гласные, будто бы что-то вспомнив,— Это я тебе подсказал. Знаешь, почему меня так называли? И называют. И буду называть! Знаешь?
Я замотал головой. Мне не хотелось слышать ответ. Видимо никому из нас не хотелось, потому что мы с Джонни и Каролисом так и не обсудили это неприятное слово.
— Я извращаю души, чтобы подчинить. Ты скажешь: я подчинюсь и так, только не ешь моего дружка. Нет! Подчинение — это страх, отсутствие дорогого, святого, хорошего. Ничто не важно, никто не защитит, незачем возвращаться. Разве только за тем, чтобы это прекратилось. Для моих детишек это не прекращается никогда.
Это поезд, здесь должны быть люди в других вагонах. Если я закричу, есть шанс, что они услышат меня даже за стуком колёс. Я мог быть очень громким, мама говорила, что когда мы были беднее и жили в квартире, соседка по лестничной клетке приходила жаловаться на мои детские истерики. Хотя вряд ли извращенец снял личный вагон для того, чтобы спрятать детей. Это был его поезд, и если бы кто-то пришёл на мой крик, я бы пожалел.