В то утро, когда Джонни не пришёл на первый урок, это и случилось. То есть, может быть, он на самом деле был в школе, просто всё остальное я выдумал. Эпилептикам часто снятся кошмары. Такие длительные и подробные? Это куда вероятнее, чем всё, что произошло со мной за эти несколько дней. Но это не было облегчением. Что теперь с моим разумом? Что бывает с людьми, когда они столько (сколько?) дней находятся в ступоре? Я смогу отсюда выйти? Мои вопросы тоже казались медленными, они не шли один за другим. Я заплакал.
— Ты чего, не плачь. Твои кошмары очень интересны, возможно, кто-то из психологов захочет с тобой подробно поговорить. Тебе станет легче.
Я утёр слезы руками и попытался взять себя в руки. Я должен был задавать вопросы, а раскисать буду дома у мамы, она меня пожалеет и во всём разберется.
— А теперь скажи мне, сколько будет, если от ста отнять семь?
Она хотела проверить мой интеллект. Мысли вроде бы начали шевелиться чуточку быстрее, и в нынешнем состоянии это равнялось панике. Но я собрался, конечно, всё это было очень легко, слишком простой пример.
— Девяносто три, — сказал я такой интонацией, чтобы показать ей, что считаю этот вопрос глупым. Потом я понял, что слишком долго думал для такого тона.
— А ещё минус семь?
Это должно быть также легко, как и в первый раз. Но не было. Сначала я подумал переспросить, от предыдущего ответа отнять семь или от ста отнять семь и снова семь, но не успел опозориться. Девяносто три был мой предыдущий ответ? Чтобы не показаться глупым, я перепроверил, да, сто минут семь — это девяносто три. И ещё минус семь. От числа, кратного десяти, конечно, считать было легче. В этом был весь и подвох. Ответ крутился где-то на кончике языка. Айсте Д. смотрела на меня, а потом опустила глаза, значит, я думал уже слишком долго. Вот-вот она напишет, что я в деменции.
— Восемьдесят восемь! — воскликнул я, так и не убедившись в правильности своего ответа. Врач не сказала, прав ли я или нет. Она задала следующий вопрос.
— В начале беседы я представилась тебе. Как меня зовут?
Но моя деменция не должна протекать так! Я читал о том, что происходит с психикой больного эпилепсией, это должно выглядеть совсем по-другому. Моя память прохудилась какими-то обрывками, и я всё понимал. Это не должно быть так.
— Мне нужно увидеть маму! — крикнул я слишком громко и зло. Айсте кинула взгляд на дверь. Она опять стала листать страницы в папке.
— Твои родители от тебя отказались. Твой отец подписал все документы, правда, только несколько недель назад, зато мама — в первый же день, когда поняла, что ты не реагируешь на обращённую речь. Она указала причину: я растила математика, мне не нужен глупый мальчик. Я не буду его мыть и менять ему его обмоченное белье. Даже если полностью очнётся и сможет минимально обслуживать себя, мне не нужен ребёнок, не способный считать в пределах ста и забывающий собственное имя. Я — жена мэра всё-таки, и мы не станем пятнать наше имя позором.
Это не могла говорить моя мама. Она обожала меня больше всех на свете, она любила бы меня любым. Конечно, если бы я стал таким, это испортило бы ей жизнь, но она не оставила бы меня. Да, ей пришлось бы, наверное, оставить работу, но ведь она не могла поступить со мной так.
Зачем врачу врать мне?
— Я могу хотя бы позвонить ей?
— Твои бывшие родители просили их не беспокоить.
— То есть я вообще никогда не смогу увидеть её?! — опять крикнул я. Я схватился за голову, пытался вцепиться в короткие волосы. Должен быть какой-то выход.
— У меня есть брат! Дарюс! Я могу позвонить ему?
Точно, я свяжусь с ним, и этот придурок объяснит маме, что она ошиблась, что со мной не всё так плохо и меня ещё можно любить.
— Думаю, это можно устроить. Если ты, конечно, можешь вспомнить его номер.
Я не помнил даже начала, вообще ни одной цифры. Это было каким-то безумием. Номер Джонни я должен был вспомнить. Если отсюда нельзя звонить друзьям, я мог сказать, что набираю номер брата.
— А теперь давай продолжил тестирование. Я назову тебе пять слов, а ты повтори. Дом, стол, кот, ложка, поезд.
— Я не буду повторять никакие идиотские слова! — закричал я и вскочил с места. Мне хотелось убежать из этого кабинета и вообще отовсюду.