Однако характер у Мигле был самый дурной во всей Литве. Все феи разлетались тут же прочь, немецкие официантки били кружки в отчаянии, а моя зависть превращалась в злорадство. В дурном настроении Мигле пугала даже моего отца, хотя он был почти мэром. Она могла обратить любую сказанную фразу против тебя самого и спрашивать такие вопросы, на которых не существует правильного ответа. Она использовала приторную лживую приманку чтобы показаться более милой, и при своём характере фюрера одевалась в светлые вещи мягких пастельных тонов с кучей кружев. Сейчас она злым нервным взглядом осматривала всех в зале, пока не остановилась на мне. Я так и не смог понять, по мне прошлась волна электричества или страха.
— Помоги мне вынести мусор, — сказала она, закусив покрасневшую губу.
Прежде чем я успел ответить, она резко развернулась, края халата приподнялись ещё выше. Мигле махнула мне рукой, идти за ней в комнату. Я послушался. Их кровать с Дарюсом была не собранной и помятой, в остальном здесь царил идеальный порядок.
Мигле указала мне на пакет у входа. Он оказался достаточно легким, однако я чувствовал, что на его дне есть немного жидкости. Из любопытства я заглянул в него и увидел кружевное белье, похожее на тюль от занавесок. Как следует я не смог рассмотреть его, может быть, под ним было что-то ещё.
Когда мы вышли на лестницу, она тут же закурила тонкую сигарету с фруктовым вкусом, которую достала из кармана халата. Я видел её курящей лишь однажды: на свадьбе после того, как Мигле поняла, что в их праздничном торте крем, а не сливки.
— Мы могли бы быть ближе с тобой, — нервно сказала она, выдыхая дым.
— В смысле?
— Ты что тупой, и не понимаешь, о чём я говорю? Я думала, что это ты умный из двух братьев.
Конечно, я. Ведь я буду учиться в институте. И у меня тоже будет красивая жена, может быть, только чуточку менее.
— Ты видимо издеваешься надо мной.
— Но ты сказал слово «видимо». Значит, ты всё-таки допускаешь вероятность, что нет?
Она провела большим пальцем руки с сигаретой по краю халата у себя на груди. Пепел свалился с кончика ей прямо под него. Я хотел сказать ей об этом, но не нашёл слов.
Мигле громко засмеялась, задрав голову вверх. Когда она так широко раскрыла рот, я заметил, что один из её зубов желтоватого цвета, наверное, он гнил. Мне хотелось быстрее выкинуть мусор и зайти в дом, несмотря на то, что там тоже было плохо. Но, по крайней мере, не так неловко. Чтобы сделать это, мне нужно пройти совсем близко к Мигле, она стояла между мной и мусоропроводом. Пришлось остаться на месте.
Ручка от пакета вдруг надорвалась, но я успел поймать его так, что ничего не успело высыпаться. Я только осознал, что всё это время теребил пакет пальцами. В другой же руке я обнаружил канапе, которое взял со стола, но так и не съел. В нём было что-то странное, я поднёс его к своему лицу, чтобы рассмотреть.
Сверху квадратиков сыра, ветчины и круглого помидора был приколот мотылёк с тёмными пыльными крылышками и толстым брюшком. Его пронзал пластмассовый оранжевый меч прямо через центр туловища, из которого что-то подтекало. В голову сразу не пришло ни одной болезни, которую могли бы передавать мотыльки, но это было так мерзко, что я хотел отбросить его от себя подальше.
Мигле остановила мою руку перед броском. Её ладонь была нежной и тёплой, как у мамы. Её прикосновение меня отвлекло, и она вытащила канапе у меня из рук. Я отступил на шаг.
Она поднесла канапе ко рту, держась на рукоятку пластмассового меча. Сначала она уколола кончик языка об острый конец меча и тут же стащила с него кусок сыра. Он таял у неё на губах словно мороженное. Потом Мигле сняла помидор и раздавила его, зажав в зубах. Брызнул сок, его капля попала прямо на тираннозавра на моей футболке. Ветчину она сгрызала с палки, откусывая один за другим кусочки розового мяса. Это казалось неправильным, тем более с такой столовой едой, но я не мог отвезти взгляд до тех пор, пока не понял, что ещё должно произойти сейчас.
— Пожалуйста, не надо, — тихо сказал я и закрыл глаза. Послышался хруст, Мигле жевала мотылька. Я не выдержал и посмотрел на неё, и увидел, как краешек крыла исчезает у неё во рту.