— Джонни! Джонни! Джонни! Джонни! — кричал я.
Толпа ревела вместе со мной, скандируя его имя. Мы сидели в актовом зале школы, но было ощущение, что это настоящий рок-концерт. Джонни был звездой, и мы все обожали его. Он и выглядел, как настоящая знаменитость, был ослепительным и великолепным. То есть, нет, как раз одет он был совершенно обыкновенно: в джинсы и рубашку, при чём ни какую-то там лощёную, она была клетчатой и мятой, но ощущение от него было именно звёздное. Наверное, такое обаяние было присуще только ему, да и то, для полного завершения его блистательного образа в аксессуары к нему требовалась сцена, занавес и микрофон в его тощих руках.
Сцена была, кстати, так себе. Там до сих пор остались бумажные деревья, которые так и не убрали с прошлого спектакля младшеклассников про семейство Кауков. Я и сам играл когда-то Медного Вепря в подобном представление, самого настоящего злодея.
Моё место было в центре зала на первом ряду. С одной стороны от меня сидел наш классный руководитель, а с другой — Каролис. При взгляде на него, у меня вдруг закололо в груди, будто бы как в боку, когда пробежишься с открытым ртом (мама не разрешала мне бегать, но всё-таки это ощущение мне было знакомо мне втайне от неё). Каролис выглядел совершенно счастливым, он улыбался так хорошо и искренни, что не было ни малейшего сомнения, что он лучший кандидат на роль в рекламе антидепрессантов. Он тоже балдел от Джонни и гордился, что он его друг. Наверное, мой порок сердца просто решил напомнить о своём существовании.
— Томас, я жутко счастлив! На все сто из ста! И буду ещё больше, когда Джонни скажет что-то смешное!
Джонни был у нас комиком. То есть, сначала он был клоуном, и его гоняли хулиганы, но теперь он продвинулся. Иногда он говорил что-то не смешное, а просто правдивое, но всё равно выходило круто. Джонни вышел на середину сцены, и только одному мне было понятно, что он немного нервничает. Он несколько раз поправил одну и ту же прядь волос, потом провёл пальцем по подбородку и, наконец, убрал руку в карман. Мы называли это синдромом блуждающей тупой руки, потому что Джонни никогда не знал, куда деть свои конечности, если они ни чем не заняты. Вон в одной из его рук хотя бы был микрофон.
Это не сразу привлекло моё внимание, микрофон выглядел как-то странно. Он был бледно-розовым с более яркой круглой головкой. Джонни взялся за него второй рукой. Наверное, он специально выбрал такой, чтобы смешить и провоцировать.
— Интересно, сколько времени он потратил на то, чтобы найти микрофон, похожий на член? — спросил я, нагнувшись к Каролису.
Он резко обернулся, смотря на меня со смесью удивления и презрения.
— В смысле? Это просто микрофон!
Мне хотелось оспорить, но стало стыдно. Иногда микрофон — это просто микрофон. Я уткнулся в мобильный, будто бы вспомнил что-то важное. Хотя на самом деле, даже не удосужился прикрыть Годзиллу на заставке каким-нибудь приложением. Джонни в очередной раз спас меня. Он постучал пальцем по включенному микрофону, и мы все замерли в ожидании.
— Достопочтенные господа, и, да простят меня феминистки за эту фигуру речи, и очаровательные дамы, я рад приветствовать вас в этом скромном зале с красным, почти эротически бархатном занавесом, на котором весят детские декорации. Это как нельзя лучше выражает меня в мои пятнадцать. Но сегодня поговорим не обо мне. Стойте, стойте, не спешите вставать со своих мест, возмущённо топать ножками, Джонни Эпштейн ещё успеет вам надоесть. Я не буду вас обманывать и обещать, что человек, о котором пойдёт сегодня речь, не менее интересен, чем я. Скажу так: он не интересен ни на полшишечки. Речь зайдёт о моём дорогом друге Томми.
Джонни указал пальцем в мою сторону. На меня должен был бы палиться свет, но мы находились в школьном актовом зале без прожекторов.
С первых слов я знал, что Джонни будет говорить обо мне, но наделся, что он обратит это всё в шутку. Время ожидания затянулось, чтобы всё это показалось смешным. Я заерзал на стуле, и мне показалось, будто бы Каролис немного отодвинулся от меня.
— Да-да, о том самом Томасе Вилейшесе, сыне будущего мэра, который сидит на первом ряду рядом с учителем математики и Каролисом Урбонасом. Вас должно быть, терзает вопрос: почему он? Почему мы должны слушать о нашем скучном старосте, голос которого нам уже успел поднадоесть в перемены? И почему Джонни выбрал себе в друзья именно его? Этот вопрос занимал и мои мысли довольно долгое время, но ответ оказался предельно прост. Может быть, кто-нибудь из зала попробует ответить?