— Не неси чушь, Джонни! Нам сейчас не до этого! Не до разборок! И не до шуток. Нам нужно выбираться отсюда, как можно скорее!
Я прошёлся по вагону в разные стороны, и был готов сделать это ещё несколько раз, но меня остановило шуршание в углу, где лежали газеты. Крысы или мыши. Я видел вещи и похуже. Это помогло мне собраться с мыслями и выполнить свои же указания. Я пошёл к дверному проёму на свет, исходящий будто от снега, но остановился на середине пути. Сбоку была приоткрытая дверь в тамбур. Конечно, Джонни же говорил, что у каждого свой вагон. Правильнее было бы свернуть, разбудить остальных и бежать всем вместе. Я знал это, но всё ещё стоял на месте.
— Джонни, — позвал я, не поворачиваясь к нему, — Мы ведь должны найти остальных.
Когда Джонни скажет, что мы пойдём в другие вагоны, это придаст мне уверенности. У меня была постыдная надежда, что он предложит бежать, но я знал, что он никогда так не поступит.
Я услышал, как Джонни поднялся и направился ко мне, подволакивая ногу. Там, в автобусе лн повредил её.
— Повторю ещё раз, он найдёт нас в любом месте.
Джонни взял меня за локоть. Мне не хотелось одергивать руку, он был моим лучшим другом, и это был совершенно нормальный жест. Но теперь он приобретал другой контекст, и, может быть, я должен был вообще развернуться и ударить его. Я не знал.
— Ты бы хотел умереть, так никогда и не попробовав? — он подошёл совсем близко ко мне, казалось, я должен был чувствовать его дыхание, — Ни ты, ни я, никогда не делали…
— Джонни! — я резко выдернул руку и развернулся к нему. Когда я кричал его имя, я уже понимал, что оно не принадлежит ему. Передо мной стоял не мой лучший друг, которого я знал с года. Настоящий Джонни бы сказал, что мы должны помочь другим, в крайнем случае, он попытался бы вытащить хотя бы нас. Он бы не отчаялся, он всегда меня спасал. А у меня вот не вышло. Только бы я не увидел в его глазах белых копошащихся червей. Нет, их не было (а я ведь рассмотрел то, что было Джонни достаточно близко).
То, что было Джонни, было моим искажённым сознанием. Извращенец дал мне надежду и разрешил вспомнить предыдущие кошмары, но не дал мне вдохнуть запах реальности. Это вышло не менее отравляющим. Я попятился назад.
То, что было Джонни, пошло в моё сторону, оно облизывалось, то ли пошло, то ли голодно. Может быть, потому что в то время как извращенец погружал меня в кошмары, я думал о спасении Джонни, всё происходило именно так, но мне показалось, что это ключ. Я помнил прошлый сон, он пытался не подпустить к Джонни. Сейчас происходило что-то другое, если бы я подошёл к нему, оно бы меня сожрало, наверное.
— Джонни! — крикнул я. Оно (извращенец, моё воображение или что-то ещё), растопырило пальцы и помахало мне рукой. Между нами оставалось пару шагов, нужно было решать что-то быстро, и я не нашёл ничего умнее, кроме как кинуться к выходу из вагона. Когда я оказался в дверном проёме, я понял, что поезд движется. Он летел так быстро, что я даже не мог понять, что находится вокруг. Я знал, что не удержусь, мои пальцы соскользнули, и, почему-то вместо того, чтобы представить, как разобьюсь, я подумал, что упаду рядом, и моя рука попадает под колёса десяти следующих вагонов.
Вскоре, я это почувствовал.
Рука болела жутко, казалось, что там под кожей обе кости предплечья переломались пополам, разбросав свои осколки между мышечными волокнами. Я часто драматизировал своё состояние, и даже сам это признавал, но сейчас моя рука была неестественно выгнута, будто шея лебедя, и это точно было нехорошим знаком. Я поддерживал её другой, баюкал, как младенца. Я понимал, что моей поверженной конечности нужен был только покой (кроме рентгена, опытного травматолога и спиц, протыкающих её), но мне так хотелось пожалеть свою бедную руку, что я не мог удержаться от этого жеста.
Параллельно меня тёк Неман, опережая меня по скорости и по целостности. Какая идиотская река, я бы хотел, чтобы она высохла или пропиталась радиоактивными отходами. Чтобы по ней больше не прошла ни одна лодка, не проплыла ни одна утка, а главное, чтобы ни один ребёнок не пустил свой дурацкий кривой бумажный кораблик. Я чувствовал себя таким одиноким, а от того таким взрослым, что мне было противно всё, что было связано с детством, особенно не моим.
Мне нужна была помощь, но я не знал, где её получить. Мне нельзя было появляться в больнице, меня бы тут же забрали врачи, будто преступника. А больше ничего в голову и не лезло. Я, конечно, мог бы поискать подпольного врача (хирурга-мясника), но я не был в фильме про бандитов, а был в идиотском Каунасе.