На берегу валялось пластмассовое детское ведёрко. Жёлтое с красной ручкой, что за безвкусное сочетание, годное только для супермаркетов. Я пнул это ведёрко в реку, в надежде, что оно утонет. Течение подхватило его и понесло вперёд, обгонять меня и раздражать. Мне хотелось подобрать камень и бросить в него, чтобы оно, наконец, утонуло или, по крайней мере, треснуло, но обе мои руки были непригодны для этого дела.
Эта дурацкая река и безвкусное ведро заставили меня почувствовать себя таким беспомощным, что я вдруг разрыдался. Я ощущал себя очень несчастным, при чём это было какое-то глубокое чувство, куда больше, чем боль из-за сломанной руки и беспомощность с её излечением. Меня вывернули наизнанку и побили, вот так я себя чувствовал. И ещё я был очень плохим и сделал нечто ужасное.
Рыдал я долго, потому что был плаксой с детства (которое я ненавидел сейчас), и утирал нос о своё же плечо. Кто ещё тут на пустом берегу мог подставить мне свое дружеское плечо, чтобы я мог вытереть об него сопли?
Э ь было немного странно, что некому, на само-то деле. Неужели я остался бы без поддержки, намереваясь совершить такую опасную вещь?
Прямо над моим ухом пролетела жирная жужжащая оса, грозящая мне неминуемой смертью. Я был без рюкзака, а значит, без своих лекарств, не позволяющих моим клеткам истекать гистамином. Если она укусит меня, я непременно умру, потому что у меня была аллергия на тысячу вещей. Умру, умру, умру. Пелена страха не только мешала сфокусировать взгляд, но и выгнала все прочие мысли из головы. Теперь мне пришлось двигаться очень медленно, чтобы не разозлить осу резкими движениями. Я не был уверен, что это оправдано, но если про кого-то и можно сказать «злой, как собака», то наверняка, про ос. А с ними это работало, по крайней мере, согласно десяткам статей «что делать, чтобы собака на вас не напала», которые я прочитал. Никто не хочет заболеть бешенством, а я особенно.
— Вилейшис, ты, что там собираешься в обморок упасть?
Голос доставался откуда-то сверху. Я не сразу его узнал, но когда поднял голову, увидел, что впереди на краю моста сидит Иева, свесив вниз свои худые девчачьи ноги в обнимающих их босоножках. На ногтях у неё были красные неровные капельки. Мне показалось неправильным, что она назвала меня по фамилии. Иева всегда называла мальчиков по имени.
— Томас, — сказала она, будто бы ей тоже показалось это странным, — Что не так с твоей рукой?
Она виделась мне такой недоступной там на своей высоте. Ещё бы, к этому мосту не было лестницы, хотя он и казался довольно пологим и лёгким для восхождения. И сидела Иева так, что под юбку было не заглянуть.
— Я её сломал!
— И как ты её сломал?
— Я упал с более высокой площадки набережной, на более низкую! Не знаю, как они называются.
— Низкая, это та, по которой только прогуляться можно, а по высокой ещё машины ездят? — спросила она с пониманием.
— Точно!
Мы помолчали, разглядывая друг друга. Мне пришлось больше не жалеть свою больную руку, чтобы Иева не стала смеяться надо мной. А мне хотелось произвести на неё впечатление.
— А если бы здесь было темно, и у меня был бы фонарик, я мог бы показать тебе игрой теней лебедя!
Я немного приподнял второй рукой мою бедняжку, чтобы Иева поняла, что я ему в виду. Она кивнула.
— Надеюсь, ты идёшь в травмпункт?
— Не-а. Ты что, не слышала, как я кричал в школьной столовке, что я умру, и врачи мне не помогут?
— Точно. Тогда, кажется, у тебя компот был налит в плохо вымытую кружку.
— В вообще не вымытую, Иева! Так вот, врачи мне не помогут.
— Ясно, — сказала она задумчиво, будто бы теряя интерес к разговору. А я ведь так старался выглядеть обаятельным. Иева выдула розовый пузырь из жвачки и стала болтать ногами.
— И кто же тогда тебе поможет, Томас? — спросила она, вновь сосредоточившись на мне.
— Ответ на этот вопрос пока находится на стадии разработки.
Иева вдруг выплюнула жвачку прямо в Неман. Может быть, она утонула, этого я видеть не мог в этот момент.
— Может, тебе поможет твоя мама?
Это же было так очевидно, кто мне мог помочь в первую очередь, если не моя любимая мама? Иногда мне казалось, что она так любит меня, что придёт на помощь, даже если я буду мысленно звать её, но мама вдруг показалась мне очень далёкой. Будто бы нас разделяла целая пропасть, огромная такая, да ещё и вырытая лично ей. Какая чушь, но я знал, что мама не стала бы мне помогать. Она видно разлюбила меня, а теперь, после того, что я сделал, она наверняка не полюбила бы меня обратно. Каким бы хорошим мальчиком я не был.