Или найти того, кто спасёт всех. Каролис, как раз, подходил для этой роли.
Иногда среди толпы мне попадались знакомые лица. Наш учитель математики стоял рядом с учительницей литературы, у них у обоих в руках были бокалы шампанского. Он говорил:
— Знаете, почему половина учеников восьмого «А» такие тупые? Потому что их в классе двадцать семь человек, а это число не делятся пополам без остатка, и даже логичнее сказать, что половина из них тупая, чем округлить их до трети идиотов!
Ну и странное чувство юмора, взятое из головы Каролиса. Может быть, конечно, это извращенец и сам так шутил. Но мне тоже стало смешно. Может, потому что я любил математику, а особенно цифры без остатка, а, может, я тоже взял себе роль людей из кошмара Каролиса. Мне так хотелось послушать, как все веселятся, и даже рассказать кому-нибудь шутку, но я не останавливался и продолжал искать его.
Знаете, почему извращенец отпустил меня из моих кошмаров?
Потому что самые страшные сны снятся эпилептикам, и даже древнее мистическое существо, убивающее детей, испугалось.
Потому что мамочка запрещает мне общаться с незнакомцами так близко. А кто не испугается мать, озабоченную благополучием своего сыночка даже больше, чем таксисты политикой в стране.
Потому что мой папа — самый скучный человек в мире, и он боялся увидеть ещё хотя бы один сюжет про него и заснуть на сотни лет опять, как полагается всяким чудовищам.
Потому что моему брату Дарюсу не дает его собственная жена, и не стоит ожидать чего-то пикантного.
Потому что мой лучший друг Джонни опять испортит момент.
У меня совсем не получалось шутить, но отчего-то я чувствовал, как всё равно на моём лице играет глупая улыбочка, которая меня развлекала.
Я нашёл проход в другую комнату и там, наконец, увидел Каролиса. Я решил сразу не заходить, а сначала разведать обстановку. Здесь я должен был придумать шутку про девственниц или венерические заболевания Сауле. И, ладно, Джонни, или про мою мамочку.
В комнате не было света, но я всё равно отчётливо видел Каролиса. Композиция была построена так, чтобы он специально видел веселящихся в зале людей. Каролис был одет в жёлтую совсем не похоронную толстовку и крутую чёрную кепку с черепашками ниндзя. Он плакал, закрывая лицо руками, над пустым гробом. Кажется, он один здесь не веселился. Если только он один не находил похороны смешными, это означало, что в мире не осталось чувствительных людей или у просто кому-то забыли положить чувство юмора под ёлку? Я снова щёлкнул себя по носу, будто озвучил это вслух. Думать-то не стыдно.
Мои разведданные ничего мне не дали, поэтому я решил войти в комнату без особого плана. Но меня опередили, стоило мне сделать шаг, как я увидел, что в комнату Габия Урбонене, мать Каролиса. Потрясающе прямая спина для женщины, несшей на своих плечах огромное горе.
Я последовал за ней.
— Почему ты плачешь? — спросила она. Паниа Урбонене больше не улыбалась, её голос был твёрдым, будто бы она собиралась посадить своего сына под домашний арест, не допуская никаких поблажек.
— Мама, мы же хороним пустой гроб! — вскрикнул он, поднимая голову.
— Мы хороним твоего брата. Но это не главное. Мы хороним моего сына! И я ни на секунду не забываю, что у меня есть второй.
Каролис вытер глаза рукавом, совсем как маленький. Взгляд его просветлился. Я понимал, что совершенно зря, потому что сейчас непременно что-то произойдёт.
Она прошлась от стены до двери, её юбка волочилась по полу. Такие длинные чёрные юбки носят либо грустные женщины, либо ведьмы.
Я кашлянул, но они не обратили на меня внимания. То есть, Каролис окинул меня мимолетным взглядом, но я не показался ему интересным.
— И мой живой сын должен улыбаться и радоваться жизни! Ты думаешь, тебе хуже, чем было Аугустинасу в его последние минуты? Ты думаешь, можешь испытать такой же страх, как он, когда понял, что ему больше не вернуться домой? Люди должны быть счастливы, потому что они живы, и с их детьми не случилось такого. И они радуются, посмотри вокруг! Так с чего ты решил, что ты теперь имеешь право на грусть, уныние или даже на лёгкую растерянность?
Каролис с ещё большим усилием стал тереть глаза рукавами, сжимая губы. Я вдруг подумал, что и правда, я почти никогда не видел его в плохом настроении.
Это потому, что в этот момент он видел меня.
Шутка удалась, но она должна была принадлежать кому-то другому. Я вовсе не думал о себе, как о великолепном.
Я почувствовал себя зрителем в театре, а вот для Каролиса всё было реально и чудовищно.