Иногда Джонни думал, что станет комком, будет зло шутить с экрана телевизора, возмущать людей, но всё равно смешить их. И вот на каждом шагу стояли экраны, на которых транслировались его шоу, смех слышался со всех сторон. Это было не единственным вариантом, и, возможно, даже не основным. Ещё Джонни хотел стать журналистом. Он бы выводил на чистую воду коррумпированных чиновников, узнавал бы, что происходит за закрытыми дверями, расследовал тайны производства, чтобы раскрыть, чем нас на самом деле кормят. Он бы рассказывал правдивые истории обездоленных людей и боролся бы вместе с ними, чтобы бы они были услышаны. Он бы брал закрытые интервью у политиков всех стран и побывал бы во всех штаб-квартирах тайных организациях. На стенах висели газетные вырезки с красными буквами «сенсация», где Джонас Эпштейн освещал снова и снова что-то скандальное.
Но был у него в мечтах и другой журналистский пусть, Джонни хотел стать военным корреспондентом. Он бы побывал в Сирии, Колумбии, Афганистане, Йемене, Судане, Сомали и во всех-всех горячих точках, которые были бы на момент его работы. Он бы выпускал военные хроники, помогал соблюдать этику и рассказывал свою любимую правду. Его комедийное шоу по телевизорам чередовалась с записями военных действий, где Джонни иногда появлялся в формк с камерой в руках вместо оружия. Также на витринах лежала его книга «На восточном фронте без перемен» с его фотографией на обложке.
А в раннем детстве Джонни хотел быть пожарным, чтобы ездить на большой машине и спасать людей из огня. Поэтому я увидел несколько фотографий с ним в пожарной форме у горящего дома, или выносящего на руках плачущего ребенка.
Когда мы играли в «Гарри Поттера», Джонни, конечно, хотел быть волшебником, и вот на живой фотографии он здоровался за руку с Дамболдором. Чуть позже Джонни, конечно, уже мечтал быть ведьмаком, и я нашёд картину, где был изображён он, сидящий на единороге с очаровательной чародейкой.
Вот только настоящего Джонни не было видно. В зале собралось много людей, может быть, я не мог найти его среди них. Они разговаривали между собой, лишь изредка кидая взгляды на экспозицию.
Я прошёл мимо Симоны Эпштейн.
— Мой сын — просто лапочка, такой талантливый. Вы смотрели новый фильм с Марго Робби, кстати?
Остальные гости вообще не упоминали имя Джонни, разговаривали о чём-то своём. Никто не листал представленные газеты, не останавливался у табличек с пояснениями или у экранов. Иногда чей-то взгляд мог зацепиться за взрыв с его военных репортажей или кто-то мог повернуть голову на чересчур громкий смех. Казалось, сам Джонни их не интересовал, они просто проводили время в модном месте. Их интересовала его громкое имя, а не военные хроники и потушенные пожары. Впрочем, я их прекрасно понимал. Главное, не качество кедов, а то, что на них нашита звёздочка «Converse».
Я подошёл к смутно знакомому мужчине в бардовом пиджаке, взятому из головы Джонни, скорее всего, я тоже его когда-то видел.
— А где Джонни? Джонас?
— О ком ты?
Его взгляд забегал, потом его глаза застыли на одном из стендов, и он удивлённо спросил:
— Неужели ты имеешь в виду парня, которому посвящена выставка?
— Именно!
— Не думаю, что он здесь.
Что и требовалось доказать. Никому он не был интересен на самом деле, наверняка, они даже не могли назвать его имя. Всё это напомнило мне кошмар Каролиса про похороны, и я подумал, что извращенец может повторяться, и Джонни мне тоже стоит искать в какой-то отдельной комнате. Я ходил из зала в зал, но не находил ни пустых помещений, ни самого Джонни. Может быть, он был на улице, например, не мог попасть на собственную выставку, но входные двери мне тоже не попадались.
Его не было нигде. Я смотрел в окна, отодвигал занавески, заглядывал под столы, даже задирал голову к потолку. По сути, я мог ожидать самых неожиданных вариантов, фантазии Джонни и извращенца могли вести его по самым неведомым тропам. Но я хорошо его знал, значит, должен был почувствовать, где он скрывался. Джонни определенно был в беде, ведь он не упустил бы возможность оказаться в центре всеобщего внимания.
Это пришлось делать мне. Я забрался с ногами на витрину, балансируя на перекладинах между стеклом и закричал:
— Джонни! Где ты? Хоть кто-нибудь знает, где Джонни Эпшейтн?
Люди стали оборачиваться на меня, они перешептывались и хихикали, несколько девушек сняли меня на камеру. Вот это случай на выставке, куда более впечатляющий, чем (воображаемые) заслуги Джонни. Никто не знал, или, по крайней мере, не отозывался. Я чувствовал себя глупо, и был рад, что это всего лишь воображение.