Может быть, я слишком романтизировал процесс пробуждения, и вовсе необязательно было заставлять Гюстаса делать что-то невозможное или чувствовать вину. Может быть, достаточно было хотя бы чуть-чуть вывести его из сновидного состояния, где всё идёт по своим нелепым законам. Иева могла просто слишком глубоко погрузиться, поэтому мы с Каролисом не сумели её вытащить.
Хотя если степень погружения зависит от времени пребывания в кошмаре, то Гюстаса нам не вернуть. А ведь у него такая милая мама.
— Нам, наверное, нужно напасть на Иеву? — спросил Каролис.
Или заставить Гюстаса напасть на Иеву.
— Мой друг, мы мыслим в одном направлении, но мои идеи не так пропитаны ненавистью к женщинам.
Джонни сразу открыл дверь класса, не давая нам времени всё обдумать. Иева смеялась, а Гюстас стоял около окна. Я видел, как его плечи нервно дёрнулись, когда открылась дверь.
Джонни начал говорить быстро-быстро, не давая шанса Гюстасу и ненастоящей Иеве что-либо сказать.
— Весь класс видел ваши нелепые попытки отдаться страсти. Почему? Нам так хотелось заценить Иеву в действии, Иеву голой, поэтому я поставил здесь камеру. Но у вас тут становится слишком скучно, поэтому — стоп-кадр.
Я был уверен, что видел, как аккуратненький телефон со стразами превратился в старый телефон Джонни с разбитым экраном. Он изменил канву кошмара, теперь не Иева хотела опозорить его, а Джонни пытался унизить его любимую Иеву.
Она действительно оказалась любимой. Гюстас сначала смотрел на него очень зло и сосредоточено, будто бы собирая все силы, потом медленно подошёл к нам и ударил Джонни по лицу.
Мне хотелось защитить его, или чтобы это сделал хотя бы (лучше) Каролис, но я не должен был портить план Джонни. Он прижал ладони к лицу, будто бы ему было очень больно, хотя по своему опыту я знал, что это не должно быть так. Может быть, он просто был поражён ватным ощущениям в чужом сне.
Я решил поддержать его игру:
— Как жаль, что мы не увидели её хотя бы без майки.
Я хотел сказать что-то ещё, но у меня вылетели все мысли из головы. Джонни отнял ладони от лица, оно оказалось смятым. От удара Гютаса его лицо будто бы вывернулось наизнанку и вдавилось в его череп. Оно было будто смазанные красноватые текстуры в компьютерной игре. Такого не могло произойти в реальности ни от одного удара. Каролис громко выругался, Гюстас тоже, будто бы они не были такими уж разными. А я закричал и подбежал к Джонни.
— Твоё лицо! Твоё лицо!
Я схватил его за виски, будто надеясь, что это можно исправить. Это был не настоящий Джонни, в реальности с ним ничего не произошло. Ведь меня не осталось ожогов после костра Иевы. Кошмар Гюстаса продолжался самым отвратительным образом, сумев затронуть даже наблюдателей. Гюстас что-то бормотал про скорую помощь, Каролис стоял, зажав себе рот, а Джонни слепо шевелил руками.
— Так ты вставишь мне уже сегодня или нет? — спросила Иева.
Мы снова были в классе, на этот раз мы сидели на уроке алгебры. У доски стоял наш учитель Казлаускас, его вечный зеленый свитер, в котором он ходил, сколько я себя помню, был жёлтого цвета. Может быть, Гюстас был дальтоником.
Джонни сидел рядом со мной, с его лицом всё было в порядке.
— Это было страшно, — прошептал ему я, подстроившись под урок.
— Как минимум удивительно.
Он трогал своё лицо, убеждаясь, что в нём ничего не изменилось. Каролис сидел за партой перед нами, он обернулся, посмотрел на Джонни и показал большой палец. Мы одновременно, будто отличная команда, развернулись в разные стороны, в поисках Гюстаса.
Он сидел на последней парте, рядом с его тетрадкой лежала раскрытая книжка.
— Что делать? — прошептал я, — Может, стоит начать до того, как это стало чем-то ужасным?
Джонни опёрся зубами на свой кулак, почти став мыслителем. Каролис напряг брови.
Казлаускас сказал:
— Тише. Сейчас расскажу вам историю.
Иногда он рассказывал нам байки из своей жизни, они были настолько безрадостными, что мы их даже любили. Однажды Казлаускас поведал нам, как отмечал свой юбилей в одиночестве с бутылкой пива, потому что у него застрял ключ в замке, и он не мог вызвать слесаря, ведь его телефон отключили за неуплату. Ещё я помнил истории о том, как за ним гнался взбесившийся баран, и о том, как его сбил автобус.
Я приготовился слушать, и мысли о спасении Гюстаса ушли на второй план.
— Эта история не обо мне, потому что кому я к чёрту интересен. Жил-был старик, старый-престарый, с артрозом, который не позволял ему передвигаться дальше туалета. Он был одинок и никому не нужен, такой скромный, бедный старикашка. Нет, виной тому служили не внуки, жаждущие от деда лишь квартиру, а он сам. За целую жизнь он не нашёл себе никого, ни друзей, ни любимую, так и корячился на своей работе в одиночестве, довольствуясь случайными знакомыми, книжками и телевизором. Он вовсе не был социопатом, просто был очень скромным и неуверенным в себе, поэтому, несмотря на богатый внутренний мир, он всем казался неинтересным. Но вот, на старости лет, когда он уже дышал на ладан, о нём решило позаботиться государство, и стал он нужным хоть кому-то. Приставили к нему соцработника, который помогал ему приносить продукты, платить за квартиру и прочие прелести старческой сложной жизни. Ходил он к нему несколько лет, застал ещё времена, когда дед мог сам добраться до магазина, но эти времена прошли. А если быть точным, это была соцработница, молодая девочка, недавно закончившая институт. И вот по пришествии трёх лет знакомства с нашим дедом, у этой молодой особы появился муж, а вскоре и ребёночек в животе. Она ушла в декретный отпуск, и всех своих подопечных передала другому соцработнику, на этот раз молодому человеку. И случайно, лист, в котором были данные про этого деда, выпал из стопки документов, и улетел прямо под стол, из-под которого его отправили в мусорное ведро. И так уж вышло, что наша беременная дама и наш молодой человек не заметили этого, и более того, не пересчитали всех в списке. Так получилось, что о нашем деде теперь забыло даже государство.