Кожа Сауле приобрела сероватый оттенок, придавая ей какую-то благородную мертвенность. Её губы посинели, а глаза под веками казались огромными.
— Она жива?
Каролис нагнулся и потрогал её пульс на шее. Он кивнул. Я не поверил ему, и, стараясь не коснуться её где-то не там (в волосах Сауле по-прежнему было много червей), тоже нащупал пульсирующую сонную артерию.
В этот момент из приоткрытых губ Сауле показался червь. Я отдёрнул руку от неё, перестав верить своему ощущению, что по её сосудам еще бежала кровь.
— Мать твою, — услышал я голос Джонни. Я поднял на него голову, думая, что он тоже увидел червя во рту Сауле, но он смотрел в другую сторону. На противоположной стороне вагона стоял Аугустинас. В руках он держал большое тёмно-синее пластмассовое ведро.
— Томас-придурок, разбудил всех из-за своей дурацкой дружбы, — сказал он, его мертвое лицо исказила злоба. Он опрокинул своё ведро, из него посыпались черви. Значит, он натаскал их, пока мы спали. Как бы хотел, чтобы встреча с ним оказалась новым кошмаром, из которого я смогу выпасть в другой, а потом проснуться заново.
Мы подошли друг к другу совсем близко, соприкасались плечами. Я вцепился в рубашку Джонни, а он сам себе в волосы. Мне хотелось, чтобы сейчас кто-то крикнул «бежим», но никто этого не делал. Я не понимал, так ли все мы были парализованы страхом нового кошмара или мы продолжали играть в благородство и не собирались уходить без Сауле.
Аугустинас прыгнул вперёд, черви разлетелись от его ног как брызги.
— Бай-бай, братишка, бай-бай, сестренка, — пропел он. Он пошёл к нам грузной походкой, растеряв всю свою мальчишескую ловкость.
— В вагоне Гюстаса полно предметов, которыми можно обороняться, — сказал Каролис, и мы едва его поняли, он воротил языком ели-ели.
— Б-бежим туда, — Гюстас вдруг начал заикаться.
А я подумал, что это всё зря. Мы не сможем победить извращенца, он поймает нас, и мы снова окажемся в кошмарах. Я теперь знал, он может сделать с нами всё что угодно, и сейчас, как бы мне не хотелось спастись, у меня ничего не выйдет. Я буду снова смотреть, как он утаскивает моих друзей в кошмары, разрушающие их разума, а потом доберётся и до меня.
Нет уж. Я не хотел на это смотреть. Если можно переместиться в плохой момент, то лучше это делать сразу, чем томиться в ожидании и вести нелепую борьбу. Я выпустил руку Джонни и потянулся к червю в шее Сауле. Я надеялся, что когда выберусь из её кошмаров, я уже не увижу, как мои друзья борются за свои жизни и непременно проигрывают.
Я оказался в полнейшей темноте. Это здорово меня напугало, я не видел даже собственных рук, как бы близко не подносил. Моё зрение к темноте не привыкало, и вряд ли бы что-то могло измениться в этом кошмаре. Здесь было тепло, и это единственное, что я ощущал. Мне было нужно уговорить себя сделать шаг, но я вдруг понял, что не так уж здесь и страшно. Да, я ничего не видел и не понимал, что происходит вокруг, какую опасность стоит ожидать, но здесь было спокойно. Может быть, и не стоило здесь опасаться чего-то вообще.
Вдруг среди абсолютной тишины, в которой я слышал только шуршание собственной одежды, раздался женский голос.
— Люли, люли, моя крошка, люли, люли...
Голос был певучим, чистым и громким, но в то же время казалось, что он проходит через какое-то препятствие (я подумал о стене из ваты), прежде чем дойти до меня. Она снова повторяла эти слова, это была колыбельная, из которой ей будто бы вспоминалась только одна строка.
Это не был голос Сауле, слишком он был взрослым для неё. Конечно, это пела её мамы, Даина. Я был уверен в этом на все сто процентов, хотя и не слишком хорошо запомнил голос её матери. Темное теплое место и приглушенный голос мамы Сауле, мне снова стало страшно.
А потом я услышал сердцебиение, громкое, почти заглушающее даже пение Даины.
Жуткое место. В то же время оно казалось мне удивительно понятным, в отличие от кошмаров других людей. Я знал, что это место очень тёмное, тесное и тёплое, отсюда просто так не выбраться, но в то же время оно защищало от всего за пределами. Можно было никогда не узнать, что находится снаружи, зато здесь не было беспокойства и одиночества.
У меня на глазах наворачивались слёзы. Я чувствовал себя жалким, беззащитным от того, что я пытался найти умиротворение здесь, мои мысли пугали меня. Легко было поддаться искушению и остаться тут, не искать никакую Сауле, не бороться с извращенцем и вообще ни о чём не думать. Я уже чувствовал, как мысли утекают из меня, подобно падающему песку в часах. Стоит немного расслабиться, прилечь, закрыть глаза, и они высыплются все, оставив пустой чистый сосуд. Хрупкое стекло, ломающееся на пальцах, но до которого никто никогда не доберётся.