Это — не моя мама, резко подумал я.
(Моя меня, может, и позабыла).
И более того, это даже не мама Сауле. Всего лишь её воображение, искорёженное, перекрученное извращенцем. Я должен был найти её, хотя изначально я пришёл сюда не за этим. Стоило попробовать, раз я так трусливо сбежал от реальности, чтобы попытаться оправдать себя хотя бы в глазах других (прежде чем мы снова все погрузимся в свои кошмары и наполнимся червями).
— Сауле! Сауле, ты меня слышишь? Ответь, я не хочу тебе сделать ничего плохого!
А ты, наверняка бы хотела, ведь ты — плохая девочка. Она не отзывалась, вряд ли Сауле есть до кого-то дело сейчас кроме её мамы и папы, её страхов, желаний, её стыда и отвращения. Я кричал её имя снова и снова, мой голос казался мне глухим, будто бы вокруг вода, но я не чувствовал себя мокрым, она не мешала мне дышать. Пространство вокруг, сам воздух тоже были какими-то вязкими, вроде бы я ни во что не упирался при передвижении, но всё равно чувствовал сопротивление.
Сауле спит и не слышит меня. Если бы я позволил себе лечь, я бы тоже непременно заснул без снов, слушая колыбельную и мамино сердцебиение.
Я полез в карман джинсов и нащупал там зажигалку. Без особой надежды я нажал на кнопку, ответившую мне приятным щелчком, и неожиданно для себя увидел пламя. В этой темноте оно казалось таким ослепляющим, от него резали глаза. Как же хорошо, что в пятнадцать лет каждый уважающий себя подросток носит с собой зажигалку.
Я отпустил кнопку, давая колёсику немного остынуть. Интересно, мог ли я и здесь поджечь всё изнутри? В чужих кошмарах я уже неоднократно фигурировал огонь, подростки кайфуют от того, чтобы гореть и сжигать.
Теперь я должен был попробовать справиться с резью в глазах и осмотреть всё вокруг. Я надавил на глазные яблоки они ответили мне хлюпающим звуком. Это не сделало ни чего лучше, а я более не знал, как приготовить глаза к новой вспышке света, поэтому просто щёлкнул зажигалкой снова.
Сначала у меня вышло разглядеть, по крайней мере, собственные ноги, которые даже при слабом свете, казалось, стоят в темноте. Я не мог рассмотреть текстуру так называемого пола, понять его форму и плотность. Это не должно было меня волновать, я стал махать зажигалкой из стороны в сторону в поисках Сауле.
Вскоре я её нашёл. Она лежала внизу, свернувшись в форме эмбриона, её глаза были закрыты, веки подрагивали. Я поднёс зажигалку к самому её лицу.
И она тут же открыла глаза. Зрачков, радужки, ничего не было видно, её глаза были заполнены червями.
— Кошмар, — протянул я странной, но знакомой интонацией. Так мама говорила мне, когда я возвращался домой в грязной куртке или пачкался едой. Я отступил на несколько шагов, не выпуская из рук зажигалку.
— Зачем ты меня разбудил? — сказала она. Говорила не Сауле, говорило какое-то существо внутри неё, её черви, или может быть, извращенец. Это не был голос пятнадцатилетней девочки, хотя кое-какие её оттенки в нём оставались. Голос дрожал, стрекотал и в то же время был неповоротливым.
Я выключил зажигалку и попятился. Нет, если Сауле с этим голосом захочет схватить меня, она это сделает. Но лучше я больше не буду смотреть в её червивые глаза. Я плохо знал её, презирал и боялся, но я был совершенно не готов видеть вместо зеленых глаз девочки из моей школы эту мерзость.
— Я не знал, что тебя нельзя будить… вас нельзя будить, — попробовал оправдаться я.
Она вдруг прыгнула на меня, обхватила ногами за пояс, руками упёрлась в плечи, возвысившись надо мной. От неё пахло мокрой землей.
— Слезь, слезь, слезь!
— Больше не включай свет, договорились? — сказала она своим страшным голосом. Я закивал так часто, что может быть, это была дрожь.
Сауле (то, что было ей) схватила меня за нос и потянула. Это мог бы быть почти смешной жест, будто бы мы дурачимся в школе. То есть, какие-то другие мальчик и девочка, мы-то не были друзьями, и я почти никому не разрешал трогать себя грязными руками. Но это было не смешно, мне не казалось, что она хочет его оторвать, но, может быть, она проверяла, как крепко держатся на мне мои части.
— Чего боишься? — спросила она. Как по-дурацки это могло прозвучать.
— Я не знаю, кто вы! У вас в глазах черви! — загнусавил я, она всё ещё держала меня за нос. Потом отпустила, и, судя по раздавшемуся звуку, дотронулась или даже поправила свой глаз.
— Это не черви, это дети. Такое слово ближе в вашей речи.