Я ощутил одного и червей у себя на лице. Она посадила его на меня, он полз к моему глазу. Я зажмурился до искр из глаз, но она забрала его, когда он оказался у моего нижнего века.
Если извращенец говорил про братьев и сестёр, а она про детей, то у меня были самые плохие новости. Я встретился снова совсем не с той мамой.
— Как ты оказался здесь, — вдруг сказала она ровной интонацией, но видимо это был вопрос. Мне показалось, будто бы я услышал в её голосе интерес. Это не было любопытство девочки-подростка, я интересовал её ни как источник сплетен, а как непонятный организм в целом. Казалось, что её лицо совсем близко с моим.
Мне вдруг страшно захотелось соврать. Как будто бы она застала меня зачем-то нехорошим или я пробрался на огороженную территорию. Но я не понимал, в чём я виноват, и что можно сказать, чтобы не вызвать кошмарную реакцию. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как сказать правду.
—Аугустинас отправил Сауле в кошмар. У неё торчал червь из шеи, я дотронулся до него и оказался здесь.
Потом моя правда мне показалась какой-то постыдной, и я всё-таки сорвался и соврал.
— Случайно дотронулся.
— Мой разум — это не Аугустинас, — сказала она. Я не понимал, как на это реагировать. Только бы она слезла.
— Мой разум — это не Аугустинас, — еще раз повторила она. Все мои мысли затмила пелена паники, мне хотелось отключиться и от каналов этого мира, позвать кого-то на помощь, чтобы он решил за меня все вопросы.
Давай-ка, соберись, Томми, и подумай, что значит эта фраза, отличники и хорошие мальчики обо всем догадываются.
Да, её разум определенно был не Аугустинасом. По сути, её разум вряд ли был даже Сауле, он скорее находился в теле Сауле. Это было понятно, но ничего не прояснило.
— У тебя есть слух, — сказала она. Я снова стал мыслями отрываться от земли и улетать куда-то далеко и высоко. Совсем в невесомость, где можно повстречать космонавта, выпавшего из ракеты.
— У меня есть слух, — повторил я за ней.
— Мой разум — это не Аугустинас, — ещё раз сказала она. Тогда я, наконец, понял, что это был вопрос. Возможно, ей были недоступны интонации мом или она не знала, как с ними обращаться.
— Твой разум, — нет, не Аугустинас! — почти закричал я, ошалев от своей догадки.
Её тяжесть начинала давить на меня. Я был в кошмаре, но всё равно ощущал её вес. Стоило мне об этом подумать, как она вдруг начала становиться всё тяжелее и тяжелее. Я всё ещё чувствовал, как ноги Сауле обхватывают меня, но теперь и тело было будто не её. Она была больше, весила, наверное, целую тонну, и я бы, наверняка свалился под её тяжестью, если бы вдруг не понял, что не могу пошевелиться. Скорее мои колени бы сломались пополам под тяжестью, чем я бы сдвинулся с места. Мои кости начали хрустеть, и в этот момент она с меня слезла.
Тьма расступилась, мелькнула розовым, и тут же меня ослепила белизна больничной палаты. Мои глаза слезились, я пытался перестать так часто моргать, чтобы рассмотреть обстановку вокруг. Картинка вокруг тоже мерцала, я увидел Даину, она была моложе, не такой тощей и более живой. Потом появился какой-то татуированный мужчина с наглой улыбкой, может быть, это был отец Сауле. Картинки замелькали быстро-быстро. Я вылавливал некоторые, повторяющиеся особенно часто: пустая грязная квартира, какие-то пьяные обалделые люди, большие одинокие улицы, подземные переходы с жёлтыми фонарями, охранники в супермаркетах, хватающие за руки, шоколадные батончики и мандарины в карманах. Всё это было детство Сауле, я догадался. Видел школу, весёлых детей, которых забирают мамы и папы, пустые дворы, с них всех увели, сигареты в детских руках, порезанные пальцы, пустые глаза Даины, гной на руках отца, складные ножечки, бритые виски, пьяные старшеклассники. Потом я рассмотрел и нечто прекрасное: огромную пятнистую луну и белёсые звёзды вокруг. Я знал, что там спасение, не моё, Сауле. Что когда-нибудь она туда улетит и будет одна в невесомости. Это знание тоже было быстрым, небо снова сменилось на грязные подъезды, незнакомых взрослых и идиотских счастливых детей в школе. Если это правда была жизнь Сауле, то я хотел бы, чтобы она и правда улетела на Луну или на другую планету, как маленький принц.
Потом мы оказались в темноте. На этот раз она была неабсолютной, подсвечивала красным, и я видел очертания Сауле (и мамы червей).
— Не поняла, что это два разных человека, люди похожие. Теперь вижу, что мой разум — это Сауле. Я беру слова из её памяти.
Что было общего у дочери наркоманов и любимого младшего сына полицейского? Что-то было, раз между ними можно было не заметить разницу. Они были людьми, подростками, и это, наверное, всё.