— Можно мне обратно? — наконец, решился спросить я.
Я увидел, что пространство вокруг меня немного пульсировало, там были прожилки потемнее на красноватом фоне.
— Ты хочешь знать, — сказала она, и я снова не понял, вопрос ли это. На всякий случай, если она имела в виду знание, которое помогло бы мне выбраться, я сказал:
— Хочу.
— Я породила детей и спала под землей. Дети были плохие, и я их всех превратила в червей. Раньше я ходила в людей, мне нужна была маленькая жизнь, хрупкая, которую можно перестроить. Дети с плохими человеческими судьбами, с ними легче, я их ломала, потом сажала в них детей, и так они учились. Это было до того, как поняла, что дети все плохие и превратила их в червей. Мы лежали под землёй и чувствовали вибрацию.
Я представил, что под железной дорогой огромное озеро из червей.
— Потом я легла спать на много жизней людей, и дети мои должны были спать. Пока в один день меня кто-то не позвал. Искалеченный ребёнок в момент смертельной опасности звал маму, кормилицу, он верил, что только она может спасти. Я открыла глаз, посмотрела, ехал поезд, нога ребенка застряла в рельсах. В момент острой опасности тело человека становится ещё уязвимее. Я посмотрела, как люди живут сейчас, и осталась в том разуме спать сама, потому что там тепло.
Я не мог оценить её слова, мне было слишком страшно, всё казалось абсурдным. Зачем она это рассказывала мне? Если бы я был героем фильма, то она захотела бы меня убить.
Чёрные прожилки вокруг стали натягиваться, расширяться и рваться. Темная жидкость потекла из них, и я почувствовал, что у меня промокают кроссовки.
Мама червей потрогала низ своего живота.
— Мои дети плохие. Я закрыла глаза, и они обманули меня. Перенесли в другого ребенка, заняли своего ребенка, и хотели занять других детей. Учились языку, питались несчастьем.
Неужели, она была хорошей тогда, раз её дети плохие? Или яблоко от яблони недалеко падает? Это были какие-то другие существа, древние чудовища или что-то вроде того, наверняка, они все были плохими, рождёнными до появления понятий «справедливость», «милосердие», «доброта», и прочих слов, помогающих нам жить в относительной безопасности друг от друга.
Нет, она точно не была хорошей. Значит, когда-то давно (мне казалось, что этот сотни лет назад), она, как и извращенец, вселялась в детей, погружала их разум в кошмары, извращала его, чтобы находиться в их телах и помещать туда своих детей, познающих мир через чужую личность.
— Я их съем, — сказала мама червей. Она сделала шаг ко мне, и мне показалось, что земля (плоть), опустилась подо мной ниже. Мама червей схватила меня за плечо.
— Я сожру их. Так говорят. Это ваше слово.
Вероятно, это снова был вопрос. Я активно закивал, а потом, испугавшись, что она не знакома с языком жестов, сказал:
— Да, да, да.
Её рука соскользнула с моего плеча, и оказалась на шее. Она что-то прощупывала там своими (не своими) землянистыми пальцами, а потом схватила меня за нижнюю челюсть и дёрнула в сторону. Боли не было, но я успел услышать хруст, прежде чем открыл глаза в червивом вагоне.
Я лежал сверху Сауле, и я сразу сообразил, кто там в ней на самом деле, поэтому рывком поднялся на ноги. Джонни лежал неподалёку, он был измазан жижей, шея была поцарапана, из неё торчал червь. Его успели поймать, пока я трусливо бежал от реальности. Иева распласталась прямо в червях и выла, пытаясь отряхнуть их с себя вместо того, чтобы подняться, Гюстас крутился рядом с ней и пытался её вытащить оттуда. Каролис валялся на полу (без червей), сверху него сидел Аугустинас, в одной руке он зажимал ножичек, а в другой червя. Каролис боролся с ним, пытался сделать так, чтобы ни червь, ни нож не оказались у его шеи. Мне вдруг стало смешно, что Аугустинас сидел на своём брате и пытался засунуть ему в шею других своих братьев. Я быстро понял, что на самом деле это вообще не смешно, и кинулся на помощь к Каролису.
Я не успел его схватить, Аугустинас вдруг по-звериному легко соскочил с Каролиса и замер на полусогнутых ногах, готовясь то ли к прыжку, то ли упасть на колени.
Мама червей поднялась, Аугустинас был обращён к ней. Черви на полу зашевелились активнее, и начали отползать от Иева и Гюстаса в её сторону. Я снова обернулся к ней. Её глаза были совершенно бездумными, они не были червивыми, как в кошмаре, но это были и не глаза девочки. Рот Сауле она приоткрыла, он как-то вытянулся, будто бы она была умственно-отсталой, страдающей жаждой. Она выдернула червя из своей шеи и кинула его на пол к остальным.
— Это не Сауле, — прошептал я, но все и сами догадались об этом. Каролис отполз на локтях к стене, Иева, наконец, поднялась на ноги, а Гюстас нервно прижал её к себе, снимая с неё остатки червей.