— Хотя я не уверена, что это она, — проговорила мама, нетерпеливо заерзав на месте.
Она хотела поговорить о другой женщине, и ей не терпелось сделать это, в отличие от того же меня. Рот как будто кровью наполнялся, стоило только подумать о том, чтобы начать говорить об этой твари.
— Почему?
Мама пожала плечами.
— Баб Наташа говорит, что она проститутка, не иначе.
Пришлось выслушать версию соседки-чекистки. Она утверждала, что прошлый квартирант-кобелина таскал в дом лядей и съехал с нее, как только появилась жена.
— Мучнов съехал, а проститутка приехала по привычке? — полюбопытствовал я из чистой вредности. — Ладно, а ты почему оставила на ночь эту аморальную личность?
Зная характер своей матушки, я был уверен в том, что она, как это сейчас говорят, натягивает сову на глобус. Она всегда отличалась высокими принципами, и я не удивлюсь, если вдруг окажется, что прежний клиент съехал именно с ее подачи. Не зря же она прикармливает баб Наташу?
— Она паспорт мне показала, была убедительна и...
Что было за тем «и» я так и не узнал. Это было не важно. Ведь мое мнение о пылкой и воинственной Андромеде сформировалось самостоятельно.
— Ты лучше расскажи, что с Эвелиной.
— Мы разводимся.
— Это я поняла уже, — сказала мама, снимая с пиццы начинку. — Хочу знать, что навело тебя на эту мысль. — Матушка вновь посмотрела на меня хитрым взглядом. — Не Андромеда же?
Она точно не была причиной, но стала поводом довести все до самого конца. Особенно в свете открывшихся обстоятельств.
— Эвелина лгала мне и никогда не была беременна от меня, — проговорил я тяжело, несмотря на то, что мог рассчитывать на ее поддержку всегда.
Мама продолжала жевать медленнее, чем прежде, но глаза ее очень знакомо для меня превратились в ледышки.
— Эта мерзавка изменяла тебе? — спросила она, отшвырнул от себя анчоус, словно он был виноват в чем-то. — Ты знаешь, с кем?
— Нет.
— Тогда с чего ты решил, что она гуляла?
Лучше бы она изменяла мне. Тогда бы я еще понял, что разлюбила, пытаясь забыть. Но не было объяснения самой первой лжи беременности, кроме одной – Эвелина была и оставалась расчетливой стервой.
— Она никогда не была беременна, мама. Эвелина не может иметь детей из-за грубо проведенного аборта в пятнадцать лет.
Маме стало дурно. Пришлось отпаивать ее корвалолом, но она просила не останавливаться и рассказать ей все до самого конца.
— Она же с животом ходила, Андрей. Пусть он был не большим... Это было подделкой?
— Киношным реквизитом.
— Как же ты узнал обо всем?
— Благодаря новому начальнику безопасности. Прежний не обращал на детектива внимания, потому что я предупредил его о паранойе жены, а нынешний не только не знал, но заметил и притащил в подвал ресторана.
На Варвару Никоновну это произвело куда меньшее впечатление, чем известие об Эвелине. Словно, в ее мире было нормальным такое. Мол, выбрал профессию – будь готов терпеть ее недостатки.
— Он ведь жив? — спросила она и, опережая ответ, добавила: — Ты заплатил ему за неудобства?
Я кивнул, вспоминая, в каком состоянии был пару дней назад, когда стоял среди сырости и труб, глядя на заморыша, когда гнал в клинику, а потом и в еб*** Чувашию, чтобы переговорить с уехавшим по делам семьи врачом.
Неверие, ступор, бешенство, отупение, а потом и облегчение захватили меня.
Ощущение легкости захватило, дав осознание, что я не обязан этой женщине ничем, как и не виноват перед нею, как и не должен делать что-то во имя того, чего нет.
— Ее же специалист собирал информацию и на нее, припас тузы в рукаве.
Генка, слава Богу, не успел отметелить его как следует, как студент «запел» и выложил все.
— Ей сделали липовые документы через родственника в клинике. В Москве произошло то же самое.
— Так они же владеют стоматологией, — уточнила мама, продолжая обмахиваться файлом с документами.
— Не все. Кое-кто подался в другие отрасли и тоже преуспел, став заведующим отделением.