Нане всегда хотелось научиться рисовать. Но это никого не интересовало. Когда она на уроке попыталась малевать чернилами вместо того, чтобы писать иероглифы, учитель сильно наказал ее, и семья за нее не заступилась. Впрочем, после этого ее рисунки кошек были высоко оценены маменькой, но исполнить желание девочки никто так и не поспешил.
Рассматривая порванные цепкими учительскими пальцами, а затем снова склеенные бумаги, она не плакала. Она лишь молча улыбалась.
Нана повзрослела и поняла, что сестрам покупают куда больше одежд и украшений, а ей лишь перепадает то, что не понравилось им. Возможно, в других нарядах, шелковых оби и с драгоценностями, вплетенными прямо в волосы, и она выглядела бы весьма привлекательно. Но Нана не хотела ругаться с родными. У нее была ее улыбка, которую никто из чопорных сестриц не смог бы купить ни за какие деньги.
Пришла пора выдавать девушек замуж. В доме стали появляться разные почтенные господа, и Нана влюбилась в одного из них. Втайне от матери младшая дочь проводила ночи с возлюбленным, робко держа его за руку, так и не посмев даже поцеловать его, а потом она узнала, что это был жених четвертой сестры, считавшейся в доме самой красивой. На их свадьбе Нана лишь раз взглянула на юношу. В его глазах читалась насмешка. Он с самого начала просто смеялся над ней. Но Нана уже давно не чувствовала ни печали, ни боли, ни обиды. Она лишь загадочно улыбалась.
Когда в доме осталась лишь она и две старшие сестры, мать решила все же куда-то пристроить и Нану, которой на тот момент было уже двадцать — то ли от проснувшегося гласа совести, то ли потому, что уже не могла выносить присутствия своей непутевой дочери. Спустя месяцы она, наконец, нашла партию и для нее. Бродячий монах, которого матушка Наны приютила на пару ночей, ушел из их дома не только с круглой суммой, но и с женой.
Незнакомец Нане в душу не запал. Он был старше нее и все время говорил о вере и богах, что не вызывало в девушке никакого интереса, скорее напротив. Но они были и схожи в чем-то. Теперь Нана была не одна такая блеклая и серая в этом мире. Ее муж был совершенно таким же.
Вскоре оказалось, что муженек был не только ярым фанатиком, но еще и озлобленным склочником, не терпящим возражений. На полученные за свадьбу деньги он, вопреки предложению жены купить неплохой дом в ближайшем городе, решил отстроить собственный храм где-то на отшибе, прямо у кромки леса. Нана, и так не привыкшая возражать, даже не была удивлена. Один яростный взгляд благоверного, и она мигом замолкла, так больше и не посмев воспротивиться ему никогда. Она лишь кротко улыбалась.
К удивлению Наны, религия, которую основал ее супруг, исходя из своего извращенного мировоззрения и бесконечных мрачных дум, собрала много последователей, и уже совсем скоро их храм процветал. Впервые в жизни она подумала, что, может, это и не беда, что с ее мнением никто не считается. Ведь все это привело к лучшему.
Так она считала, пока не родила своего первенца. Имя ему дал муж. Сына он назвал Доумой. Мальчик был словно не от мира сего, настолько его вид очаровывал: волосы светлые, а глаза радужные. Как у таких родителей вообще мог появиться такой ребенок? Похоже, он был настолько красив, насколько отец с матерью его были неприметны.
Держа на руках своего малыша, Нана любовалась им, но всегда в ее голове звучала настойчивая мысль, что сын совершенно на нее не похож. Ладно уж волосы и глаза, но хоть что-то же в лице могло бы ему передаться от нее!.. Увы, но нет. Уже сейчас в нем проглядывались черты одного лишь отца.
После такого Нана обычно смеялась. Ну конечно. Кто вообще спрашивал, чего она хочет? Есть лишь вещи, которые она должна, обязана делать, и сейчас она должна улыбаться.
Нана натягивала улыбку, как делала это тысячи раз до этого, и однажды сынок улыбнулся ей в ответ. Внутри женщины что-то резко перевернулось: вот же оно.
Улыбка. Ее улыбка. Он унаследовал ее.