— Ты всё знала! Паскуда! Тварь!
— Если бы ты дала мне дочитать книгу тем утром, кто знает, как всё могло сложиться...
— Ты за это поплатишься! Теперь тебя точно сожгут на костре!
— Сесть! — чудовище тут же село обратно на стул, чуть его не раздавив.
— Что ты себе позволяешь?
— Встать! Сесть! Встать! Сесть! Встать!
— Ты никчёмный выкидыш! Твоё место в выгребной яме среди отбросов!
— Замолчи! — тут же воцарилась тишина. Лишь жужжание мух, бьющихся в окно, разбавляло собой счастливый стук неугомонного сердца девушки.
— Замолчала… Замолчала! Ахаха! Теперь я тут главная! Я! А ты всего лишь слуга! Безвольный мясной голем! Хых-хых… Теперь я свободна!
Ориета расцвела, словно розовый куст под летним солнцем. Глаза её наполнились слезами радости, а ноги сами собой пустились в неловкий, но искренний танец. По её мысленному приказу присоединились скелеты, образовав неуклюжий хоровод, но внезапный приступ слабости быстро остудил этот порыв счастья, помогая немного прояснить затуманенное сознание.
— Доченька, а может, ты...
— Заткнись, я сказала! — и вновь голос немедленно умолк, оставив в тишине слышными лишь приближающиеся к крыльцу шаги.
Через мгновение раздался осторожный стук в дверь. Рефлекторно поправив растрёпанные волосы, девушка рванула к окну и увидела Гарета, нервно мнущего в руках плотный узелок, из которого выглядывал уголок свежеиспечённого хлеба. Парень, не дождавшись ответа, попытался заглянуть сквозь мутные стёкла, но царившая в доме темнота надёжно скрывала всё происходящее внутри. Мгновенно смахнув с лица следы радости и любопытства, Ориета нахмурила брови, придав лицу самое недовольное выражение, какое только смогла изобразить, и с громким топотом выскочила за дверь, отчего перепуганный Гарет едва не выронил свой скромный гостинец.
— Ай! Фух, напугала…
— Решил до дому проводить? Спасибо.
— П-прости, я тогда не смог. Праздник у дяди затянулся…
— Прощаю. Всё? Вали отсюда.
— Постой. В городе говорят, что у тебя проблемы… ты в порядке?
— В полном.
Парень собрал брови домиком, с жалостью осматривая внешний вид девушки: бледная кожа обтягивала исхудавшее лицо, сальные пряди чёрных волос спадали на плечи, пижама испачкана в красных винных пятнах и крошках, рога с остатками засохшей грязи и нервно подёргивающийся хвост.
— Я вот тут покушать принёс…
— Оставь, где стоишь, и проваливай.
— У тебя мама… ну… того?
— Хах. Что? Нет… Жива-здорова.
— В городе говорят, что ты ушла в запой…
— Как ты, наверное, заметил, там много чего про меня говорят... Всё в порядке... А знаешь что? Передай еду моей матушке сам, ей будет приятно получить внимание молодого красавчика.
— С-спасибо, хорошо… но я ненадолго…
— Конечно! Передашь да сразу уйдёшь.
Девушка отошла чуть в сторону, поджимая губы, пропуская Гарета вперёд себя. Проходя к двери, парень хотел приобнять её за плечо, но та дёрнулась в сторону, как от раскалённой сковородки, и, злобно глядя в глаза, прошипела:
— Не трогай меня!
— Ладно, ладно, прости…
Гарет переступил порог и тут же замер, схватившись за нос — в ноздри ударил сладковато-гнилостный запах, напоминающий испорченный мёд с примесью медной ржавчины. Он инстинктивно шагнул назад, но Ориета легонько подтолкнула его вперёд, громко захлопнув дверь.
— Проходи, не стесняйся!
Парень нерешительно огляделся. Узкий коридор, заваленный хламом, напоминал свалку: груды тряпья, битой посуды и непонятных предметов громоздились по обе его стороны. Одежда висела на всём, что могло служить вешалкой — на дверных ручках, торчащих гвоздях и даже на спинке перевёрнутого стула. Сквозь этот хаос вели несколько протоптанных тропинок, сходившихся перекрёстком посреди коридора. Стены, покрытые жирным налётом, кишели мухами. Они сидели неподвижными чёрными гроздьями, роились над гниющими остатками еды и с безумным упорством бились в заляпанные окна, словно пытаясь сбежать из этого бардака. Каждый шаг Гарета сопровождался хрустом — под ногами то и дело попадались мелкие кости, скорее всего, каких-то животных.