— Моя мать — внизу, среди незнакомых людей. Она потеряла моего отца, я хочу сказать — здесь, на свадьбе, через две минуты после их прихода. Где он — я не знаю. Зато я знаю, где моя жена, и знаю, где я: нигде, вот где.
— Прошу вас, — сказала Мама Девочка, — возьмите себя в руки и не думайте о своей матери: она, вероятно, веселится больше любого из гостей. И о своем отце не думайте: здесь полным-полно красивых женщин и девушек. И по-моему, вам лучше не думать также и о себе. Это единственный способ начать семейную жизнь. Просто веселиться — с незнакомыми.
— Ничего не понимаю. Мне тридцать семь лет. Это мой первый брак. Я ждал так долго потому, что нужно страшно много времени для того, чтобы стать врачом. И еще потому, что брак всегда значил для меня больше, чем что-либо другое на свете. А это разве брак?
— Нет, всего лишь свадебный прием, — ответила Мама Девочка. — Поверьте мне, такое начало семейной жизни не хуже любого другого, если только вы можете его себе позволить. Перестаньте сторониться людей. Это — первое. Потерпите, скоро вы будете наедине с ней все время. Оглянуться не успеете, как останетесь с ней вдвоем. Мне пора идти, но перед этим позвольте проводить вас вниз к вашей жене.
— Я теряюсь там.
— Вот там и теряйтесь, а не здесь. Завтра поймете сами, как я была права.
— Не гожусь я в мужья сумасшедшей. Ведь она сумасшедшая?
— Конечно нет. Просто она потерянная и надеется, что вы ей поможете. Вы уже женаты…
Хо посмотрел на свои часы:
— …час тридцать пять минут.
— Да. И чем скорее вы начнете помогать ей — тем лучше.
— Но как?
— Постепенно, и начать лучше прямо сейчас. Ступайте вниз к своей жене и будьте ей мужем.
Хо поставил стакан и скорчил гримасу. Потом потряс головой, будто хотел из нее что-то вытряхнуть, а потом пошел к двери, отворил ее и вышел.
А мы с Мамой Девочкой поспешили в лифт. Когда мы вышли в вестибюль, там было уже не так много народу, и очень скоро мы выбрались на улицу. Мы прошли пешком до угла, и там оказалось такси, и мы поехали на нем в «Пьер». Мама Девочка позвонила из вестибюля мисс Крэншоу — объяснить, почему мы запоздали, а потом мы с ней поднялись. Мама Девочка и мисс Крэншоу поговорили минутку о приеме у Глэдис Дюбарри, а потом пора было приниматься за работу.
— Начнем с начала второго акта, — сказала мисс Крэншоу. — Ключ такой: мать говорит веселые вещи, но на самом деле ей вовсе не весело. Нас интересуют сейчас только интонации; позы, движения и жесты — потом. Начинайте читать.
— Мы, кажется, знаем свои реплики наизусть, — сказала Мама Девочка.
— Правда? Очень приятно, и вообще должна сказать, что пока вы делаете гораздо большие успехи, чем все мы от вас ожидали или имели право ожидать. Я знаю, что все это время вы жили одной пьесой — а только так и следует жить, когда играешь в пьесе.
Мы поработали около часа, а потом зазвонил телефон, и оказалось, что это Майк Макклэтчи. Он хотел, чтобы все мы сейчас же приехали к нему в контору. Так мы и сделали.
Увидев Маму Девочку, Хелен Гомес подмигнула и улыбнулась, и мы поняли: будет что-то интересное. Когда мы вошли к Майку, он тоже сиял улыбкой. На бюро лежала большая кипа нот, и я сразу увидела, что это ноты моего отца, потому что ноты моего отца — одна из самых первых вещей, которые я помню. Помню, как он писал их прямо у меня на глазах, и всегда могу отличить ноты или слова, написанные его рукой.
— Ну-с, — заговорил Майк, — ноты из Парижа пришли авиапочтой сегодня в середине дня.
Он приподнял кипу рукописей и показал ее нам.
— Уже! Прошло всего лишь две недели с тех пор, как он получил новый вариант пьесы, и когда я летал в Париж и говорил с ним, он сказал, что работает очень медленно; и, конечно, в ближайшие две-три недели, а то и дольше, я не ждал ничего. И когда я увидел все эти ноты, я подумал: очень хорошими они быть не могут. Я был ужасно огорчен. Я всегда стремлюсь добиться самого лучшего, хотя бы на это ушло очень много времени. Вот почему некоторые из своих пьес я не выпускаю на нью-йоркскую сцену по три-четыре месяца. Теперь: я не лучший пианист в мире, но читать ноты могу и немножко играть — тоже. И я сразу проиграл все это от начала до конца.
Мистер Макклэтчи улыбнулся мне и продолжал:
— Так вот, Сверкунчик: твой отец написал ту музыку, которая нужна этой пьесе. Кэйт, ты хотела бы послушать кусочек?
— Не задавай глупых вопросов, — ответила мисс Крэншоу. — Ты ведь прекрасно знаешь, что о музыке мы все думали с самого начала. Сомневаюсь, чтобы было что-то законченное, но давай послушаем.