— Хорошо, — ответила Мама Девочка, — постараюсь.
Мы пошли по Пятой авеню к Пятьдесят седьмой улице, свернули, прошли по ней к Бродвею, потом прошли немного по нему — и я увидела церковь. Мы вошли, сели и стали смотреть спектакль. Это был тихий спектакль, очень нежный и немного печальный — но как-то так, что от этого не было больно. В церкви все было сценой, и сцена эта была большая-большая, такая большая, что никто внутри церкви не мог стать больше, чем ему следовало быть или чем он есть на самом деле. В спектакле участвовали все, кто там был, но сам спектакль был намного больше любого из них в отдельности и даже больше их всех, взятых вместе. Спектакль был даже не в том, что люди говорили или делали, а в том, как все здесь заставляло думать, переживать и вспоминать. И то, что заставляло, было тихое, ласковое и доброе, а не громкое, грубое или злое. Я чувствовала себя как дома, мне здесь очень нравилось. В театре играют разные знаменитые актеры, но в церкви — все по-другому. Актеров здесь нет, здесь все спектакль, и спектакль этот соткан из покоя, печали, любви и радости — но не гордости. Желание гордиться здесь пропадает.
Мы провели в церкви много времени, но мне там понравилось, понравились все до последней минуты, которые мы в ней провели, и Маме Девочке, по-моему, тоже. Она притихла и погрустнела — грусть здесь, пожалуй, самое подходящее слово, но только это не грустная грусть, а другая. Не радостная, нет, — но какая-то необычная. Это такая грусть, которая, наверно, лучше любой радости. Подолгу чувствовать такую грусть не может, я думаю, никто — можешь только иногда, понемногу, когда приходишь в церковь. И как только оттуда выходишь, перестаешь ее чувствовать.
Когда все кончилось, мисс Крэншоу сказала:
— Давайте просто посидим и посмотрим.
И мы сидели и смотрели, как люди уходят из церкви, и очень скоро она совсем опустела. Потом мисс Крэншоу встала, и мы вышли в проход между скамьями, но вместо того, чтобы выйти на Бродвей, пошли по проходу вниз, к передним рядам, и там остановились и стали смотреть. А потом повернулись и пошли к выходу, и мисс Крэншоу поглядела вверх, и я тоже, и мы увидели там высокое пространство, необыкновенно красивое, между красивыми стенами, окнами и потолком. Когда мы вышли на Бродвей, несколько человек все еще стояли на солнечных ступенях церкви, как будто им не хотелось уходить.
Мы остановили такси, сели в него, и мисс Крэншоу сказала:
— На стадион «Поло граундз», пожалуйста, и гоните вовсю, а то мы пропустим первую подачу.
Водитель посмотрел на нас и улыбнулся, а потом мы поехали, но он не гнал вовсю, он ехал быстро, но без лихачества.
— Ну, как вам понравилось? — спросила мисс Крэншоу.
— Очень, — ответила Мама Девочка.
— Через восемь-девять дней в Филадельфии состоится наша премьера, — сказала мисс Крэншоу.
— Точно? — спросила Мама Девочка.
— Вы по-прежнему беспокоитесь, — сказала мисс Крэншоу.
— А вы? — спросила Мама Девочка.
— Конечно беспокоюсь. Майк свое беспокойство скрывает, но в последние дни я чувствую, что у него денежные затруднения. А ведь речь идет о пьесе, которую я обязательно хочу увидеть на сцене в Нью-Йорке. Мы должны добиться успеха любой ценой, и одна мысль о том, что это может не получиться, приводит меня в отчаяние.
— Это уже на что-то похоже, — сказала Мама Девочка и рассмеялась. — Я ведь и вправду верила, что вы совсем не волнуетесь, и никак не могла этого понять. Я считала даже, что со мной что-то неладно. Но почему вы не пошли на прием помочь Майку?
— Потому что от меня ему помощи не было бы никакой. Я бы только восстановила против нас всех, кто иначе мог бы вложить в постановку деньги. Майк это знает и почувствовал облегчение, когда я сказала, что прийти не смогу. Для таких дел я просто не гожусь. Судя по тому, что вы мне рассказали о приеме, Майк выплывет. К тому же у Эмерсона в общении с людьми проявляется много теплоты и сердечности — как у большинства молодых писателей. Правда, со временем они все это теряют. Я получила огромное удовольствие оттого, что сходила в церковь. А ты, Сверкунчик?
— Да, конечно, но все же мне очень хочется поскорее попасть на бейсбол.
— Водитель! — громко сказала мисс Крэншоу. — Побыстрее, пожалуйста.
Водитель повернул голову и сказал, улыбаясь:
— Из церкви на бейсбол — ну и ну!
— Идеально для воскресенья, правда? — засмеялась мисс Крэншоу.
— Да уж что говорить, — ответил водитель.