— Ты обзвонила всех на свете, — сказала я. — Можно теперь мне позвонить?
— А кому бы ты хотела?
— Сама знаешь кому.
— Кому же?
— Моему отцу, вот кому!
— Хорошо, Лягушонок. Звони своему отцу.
Я взяла трубку и дала телефонистке номер моего отца в Париже, и примерно через полчаса она позвонила и сказала, что никто не отвечает, и не надо ли ей попробовать снова через двадцать минут. Я сказала — да, но и через двадцать минут ответа не было. Она пробовала звонить еще много раз, и в конце концов Мама Девочка сказала:
— Я думаю, они уехали куда-нибудь на уикэнд.
Уже к концу дня мы с Мамой Девочкой вышли подышать воздухом и наняли экипаж с лошадью, им правил старик в форменной одежде. Мы прокатились по всему Центральному парку. Это стоило очень дорого, но нам было не жалко.
— Теперь мы имеем право немножко пороскошествовать, — сказала Мама Девочка. — Мы хорошо поработали и завтра вечером должны показать лучший спектакль из всех.
— Ты боишься — ну, так, как боялась раньше, еще когда мы не читали для мисс Крэншоу?
— О нет. То есть боюсь, но другого.
— Чего?
— Я беспокоюсь о том, какая завтра будет публика, потому что, если не окажется хорошая, если не полюбит пьесу сразу же, как только поднимется занавес, нам придется туго и, может быть, будет провал. Пьеса удачная — вопрос в том, будет ли удачной также и публика. А ты боишься, Лягушонок? Скажи правду.
— Самую настоящую?
— Ну да.
— Самую-самую взаправдашнюю?
— Ну говори же, Лягушонок!
— Ни капли.
— И завтрашняя публика не беспокоит тебя?
— Не беспокоит.
— А что, если окажется ужасная? На нью-йоркские премьеры такая обычно и ходит. Приезжают с опозданием, многие — пьяные, почти все — переели и от этого не находят себе места. Фактически спектакль их даже и не интересует. Что, если будет такая?
— Ну и пусть. Мы сделаем свое дело и пойдем домой.
— Ты знаешь, завтра вечером после спектакля Глэдис устраивает у себя в доме роскошный прием для всей труппы. Никто из нас не ляжет, пока не выйдут утренние газеты, а это будет только в четвертом часу, и тогда, если рецензии будут хорошие и мы увидим, что спектакль стал сенсацией, — тогда тем более никому не захочется уходить. Все захотят отпраздновать такое событие.
— Ну и хорошо. А я после спектакля иду домой и ложусь спать. Мне не будет страшно одной.
— Да нет, Лягушонок, я хотела сказать вовсе не это. Глэдис хочет, чтобы мы обе были у нее, так что ты тоже там будешь, во всяком случае до полуночи, и даже позже, если у тебя будет желание. Если все будет в порядке — разбудить тебя и сказать?
— Разбуди, но только на секундочку. Скажи — да, и я пойму. Но если пьеса провалится, не буди меня совсем.
— Договорились — но как тебе кажется, Лягушонок, с пьесой будет хорошо?
— Хорошо.
— Ты этому рада?
— Очень.
— Почему?
— То же самое спрашивала меня мисс Крэншоу. Я буду рада успеху спектакля, потому что тогда ты будешь долго играть в замечательной пьесе, будешь зарабатывать много денег, будешь знаменитая, а я, если захочу, смогу не играть в ней.
— А ты захочешь?
— Еще не знаю, но через некоторое время, пожалуй, да.
— Чем же тогда ты займешься?
— Ничем.
— Я подумала, что тебе, может быть, хочется в Париж.
— Ты хочешь, чтобы я туда поехала?
— Хочу, если пьеса будет иметь успех и ты не будешь играть в ней и сама захочешь в Париж.
— А если она провалится?
— Тогда, конечно, не хочу.
— Почему?
— Потому что без тебя я пропаду, и ты это знаешь.
— Значит, если с пьесой будет хорошо и мне не захочется играть, я хочу в Париж, а если плохо — не хочу туда ехать, не хочу бросать тебя.
— Ты мой друг, Лягушонок.
— Что мы будем делать, если пьеса провалится?
— Ох, лучше не думать!
— Нет, правда, что мы будем делать?