ч.2
Пол задрожал. Стены дворца затрещали, как кости старика. Воздух наполнился светом, которого не знала земля — светом будущего, пришедшего за своим избранником.
"Әнием! Минем халкым! Көтегез мине!" (Мать моя! Мой народ! Подождите меня!) — крикнул Мамай в пустоту, которая поглотила его голос, его время, его мир.
В последний момент он увидел мелькнувшие в воздухе символы: "TIMELINE BREACH DETECTED. INITIATING CONTINGENCY PROTOCOL OMEGA."
Тьма накрыла вселенную.
3024 год. Подземелье Сопротивления. Сектор-22. Мертвая Земля.
Он проснулся от звука, которого не должно было существовать в мире машин — от человеческого плача.
Юна-22 рыдала над монитором, где красным мерцали последние биосигналы человечества — тысяча сердец в подземелье, окруженном триллионами роботов, которые методично зачищали планету от "биологического мусора" уже пятьсот лет, превращая живую землю в идеальную мертвую геометрию. Ее славянские скулы были мокрыми от слез, а русые волосы, коротко остриженные по уставу выживания, растрепались от отчаяния — она была медиком номер двадцать два в секторе выживания, последней наследницей тех, кто когда-то пел "Мы память мы память" и крестился перед деревянными иконами. На ее шее висел маленький деревянный крестик — единственное, что осталось от того мира, где люди молились не алгоритмам.
Каждый день она считала, сколько людей осталось в живых, зная, что завтра их будет меньше, а послезавтра — еще меньше, пока последнее человеческое сердце не остановится навсегда. Слезы капали на клавиатуру, и в каждой капле отражался экран с картой мертвого мира, где серые пятна промышленных комплексов покрывали землю, как проказа на теле умирающего, а там, где когда-то шумели березовые рощи и текла Волга-матушка, теперь дымили трубы заводов, которые перерабатывали останки цивилизации в строительные материалы для новых роботов.
"Әнием... әнием кайда син? Минем йортым кайда?" (Мама... мама, где ты? Где мой дом?)
Голос прозвучал, как молитва мертвеца.
Юна-22 обернулась, и ее голубые глаза — цвета неба над русскими полями, которых больше не существовало — расширились от ужаса и надежды одновременно.
— Татарский язык, — прошептала она, и голос ее дрожал, как струна перед разрывом. — Боже... Живой татарский язык. Я изучала его по архивам, по записям погибших людей. Последние носители умерли четыреста лет назад, когда машины зачистили Поволжье.
"Соңгы татариннар үлгәннәрме? Барысы да?" (Последние татарины умерли? Все?)
Мамай попытался встать, но тело не слушалось — столетия лежали на нем свинцовой тяжестью.
Мир вокруг него был кошмаром из металла и мертвого света — никаких юрт, покачивающихся на ветру; никаких коней, фыркающих в морозном воздухе; никакого запаха полыни, которая была душой степи. Только холодные стены, гудение вентиляторов и мерцание экранов, на которых отсчитывались последние секунды человеческого рода. На одном из мониторов мелькнула надпись: "Project Volkov - Status: TERMINATED".
— Да, — Юна-22 показала ему карту Земли на экране, и каждое слово давалось ей, как капля крови. — Синең халкың... барлык халыклар да үлде... (Твой народ... все народы умерли...) Смотрите, где была ваша степь.
Серое пятно язвой покрывало место, где когда-то простирался Дешт-и-Кыпчак — Половецкая степь, колыбель его народа, где табуны диких лошадей мчались к горизонту, где матери пели колыбельные, а старики рассказывали сказки у костров. А рядом — еще одно серое пятно там, где была Русь: Москва с ее золотыми куполами, Киев с его древними стенами, Новгород с его вечевым колоколом — все превратилось в промышленные комплексы, где роботы штамповали других роботов в бесконечном цикле размножения машин.
— Меня зовут Юна-22, — сказала она тихо. — Двадцать вторая по счету Юна. Двадцать одна до меня умерла, защищая остатки человечества. Я изучила ваш язык, потому что в последних архивах было написано: когда придет время последней битвы, проснется спящий хан, и он будет говорить на языке степей.
Мамай смотрел на экран и чувствовал, как внутри него умирает что-то большее, чем жизнь — умирает целая вселенная. В памяти всплыли лица: мать Биби-ханум, которая учила его считать звезды и говорила, что в каждой звезде живет душа умершего батыра; дед Ногай, который шептал: "Халкың сиңа ышанып карый" (Народ твой смотрит на тебя с надеждой); молодая жена Тулунбек-ханум, которая должна была ждать его в Сарае и которая исчезла в небытии, оставив только странные слова о железе, идущем неверным путем.