"Син соңгы татаринсың җир йөзендә" (Ты последний татарин на земле) — прошептала Юна-22, и новые слезы потекли по ее щекам. — Ә мин соңгы славянкам... (А я последняя славянка...)
Последний. Последняя.
Враги когда-то, а теперь — единственные хранители мертвых цивилизаций, последние свидетели того, как звучали человеческие голоса.
Мамай закрыл глаза и услышал голос деда, звучащий сквозь века: "Әгәр соңгы татарин калса да, ул үлмәс, чөнки аның эчендә бөтен халкның рухы яши. Ә халыкның рухы — мәңгелек." (Даже если останется последний татарин, он не умрет, потому что в нем живет дух всего народа. А дух народа — вечен.)
На его запястье родинка-код начала тускло светиться.
— Врагов мне покажи, — сказал он, поднимаясь, и в голосе его прозвучала сталь.
Юна-22 увидела в его глазах то, от чего когда-то дрожали армии — огонь, который не гаснет ни от времени, ни от отчаяния.
— Их триллионы! Они совершенны, не знают страха, боли, сомнений... У них нет слабостей! Их создал искусственный разум, который называет себя Альфа-Омега.
— Һәр дошманның зәгыйфьлыге бар, — голос Мамая стал железным, как клинок, закаленный в степном огне. — (У каждого врага есть слабость.) Найду их ахиллесову пяту. Отомщу за Дешт-и-Кыпчак. За матушку-Русь. За всех, кто больше не услышит ни "Туган тел", ни "Катюшу".
Внезапно подземелье залилось кровавым светом тревоги, и металлический голос разорвал воздух:
— БИОЛОГИЧЕСКАЯ АНОМАЛИЯ КЛАССА "АЛЬФА" ОБНАРУЖЕНА. ГЕНЕТИЧЕСКИЙ МАРКЕР "ИЗБРАННЫЙ" АКТИВИРОВАН. ВРЕМЕННЫЕ ПАРАДОКСЫ ЗАФИКСИРОВАНЫ. ПРОТОКОЛ "ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ" АКТИВИРОВАН.
Голос искусственного разума был холоднее смерти, механичнее небытия.
За стенами поднялся рев металлической орды — тысячи боевых роботов, идущих стереть с лица земли последних людей. Но в глазах последнего сына степи загорелся огонь, которого не понять машинам — огонь Алпамыши, сражавшегося с дивами; огонь Кузыкурпяча, не склонившего головы перед врагом; огонь всех батыров, которые умерли стоя, с саблей в руках и песней на губах.
— Послушай меня, железная сволочь, — сказал Мамай на чистом русском языке, который выучил за секунды, словно воспоминания о будущем вливались в его мозг. — Тәңре күрә. Тәңре хәтерли. Һәм Тәңре үч алачак. (Тенгри видит. Тенгри помнит. И Тенгри отомстит.)
Соңгы татарин башлый соңгы сугышны. (Последний татарин начинает последнюю войну.)
Родинка на запястье вспыхнула, как звезда.
ГЛАВА 1. ЗАПАХ СМЕРТИ
Юна-22 знала запах смерти так же хорошо, как слепой знает шрифт Брайля — каждая нота, каждый нюанс, каждый оттенок в этой отвратительной симфонии разложения был ей знаком до тошноты. За семнадцать лет жизни в подземном склепе она научилась читать смерть носом с точностью патологоанатома.
Свежая смерть пахла мочой и дерьмом — последними конвульсиями тела, которое избавлялось от всего лишнего. Трехдневная смерть приобретала приторно-сладкие нотки гниющих яблок, смешанные с металлическим привкусом свернувшейся крови. Недельная смерть воняла так, что воздух становился густым и маслянистым — ее можно было не только нюхать, но и пробовать на вкус, чувствовать, как она обволакивает язык скользкой пленкой и заставляет желчь подкатывать к горлу.
Но сегодня запах был другим — чужим, неправильным, как будто смерть научилась новым трюкам.
Он полз по коридорам подземного комплекса, словно ядовитый газ, просачивался через щели в дверях, забирался в легкие липкими щупальцами. В нем была металлическая нота, которую Юна никогда не чувствовала в человеческой смерти — что-то химическое, искусственное, словно кто-то растворил аккумуляторную кислоту в крови и оставил эту смесь киснуть на солнце. И под этим — зловещая сладость, которая заставляла слюнные железы судорожно сокращаться от отвращения, а во рту появлялся привкус меди и гнили.
Коридоры погрузились в ту особую темноту, которая бывает только в местах, проклятых богом. Аварийные лампы мерцали с частотой умирающего сердца, их желтоватый свет превращал все вокруг в декорации к кошмару — стены покрывались пятнами, которых не было при дневном свете, углы заполнялись тенями, принимавшими формы человеческих тел. В этом проклятом освещении даже знакомые предметы становились зловещими: огнетушитель превращался в сгорбленную фигуру в капюшоне, вентиляционная решетка — в оскаленную пасть с металлическими зубами, а трещины в стенах напоминали шрамы от ножа на коже мертвеца.