Воздух был настолько густым от пыли, грязи и человеческого пота, что его можно было жевать. Где-то в недрах комплекса старые генераторы хрипели и кашляли, как чахоточные больные в последней стадии, их неровное дыхание отдавалось болезненной дрожью в стенах. Каждый вдох давался с трудом — кислород был разбавлен испарениями страха, отчаяния и медленно разлагающихся надежд.
Юна поправила свой самодельный респиратор — лоскут ткани, который она выкроила из рубашки мертвого ребенка и пропитала смесью технического спирта и мятного экстракта. Запах был обжигающим, химическим, но он хотя бы заглушал вонь разложения, которая поднималась из нижних уровней, где они складировали тела в ожидании очереди на кремацию. Тела лежали штабелями, как дрова, покрытые брезентом, из-под которого торчали посиневшие руки и ноги. Иногда оттуда доносились звуки — не голоса мертвых, конечно, а газы, которые выходили из разлагающихся кишок, заставляя трупы издавать стоны и всхлипы.
За спиной послышался звук, от которого всегда бегали мурашки по спине — скрежет металла по металлу, когда закрывалась герметичная дверь очередного опустевшего сектора. Блок-6 умер на прошлой неделе вместе со стариком Петровичем, который помнил еще голубое небо. Его нашли через четыре дня, когда запах стал пробивать даже через герметичную дверь. Старик лежал на кровати с широко открытыми глазами, из которых вылезли личинки мух. Рот был открыт в беззвучном крике, а язык почернел и распух так, что высовывался наружу, как у удавленника. На его лице копошились жирные белые червяки, которые расползались во все стороны, когда Юна включила фонарик.
Каждую неделю умирал очередной сектор. Каждый месяц человечество сжималось, как кусок мяса на сковородке. Юна вела скрупулезный подсчет в потрепанном блокноте, страницы которого пожелтели от времени и влажности. Рядом с цифрами она рисовала маленькие крестики — по одному на каждого умершего. Крестики покрывали страницы, как сыпь, становились все гуще и гуще.
Смерть приходила к ним во всех возможных обличьях, словно изощренный маньяк, который никогда не повторяется. Эпидемии проносились по комплексу, как лесные пожары — люди умирали, харкая кровью с пеной, их легкие превращались в месиво гнили. Дизентерия скручивала кишки в узлы, заставляя людей умирать в собственных экскрементах, которые струились из них непрерывным потоком, пока тело не высыхало, как мумия.
Загадочные лихорадки превращали мозг в кипящую кашу — больные царапали стены до крови, выдирали себе волосы клочьями, кусали собственные языки, пока не захлебывались кровью.
Но самыми жуткими были самоубийства. Люди изобретали все новые способы покончить с собой, словно соревновались в изобретательности. Хуже всего было видеть детские самоубийства. Их маленькие трупики выглядели особенно жутко — словно сломанные куклы, брошенные жестоким ребенком.
Юна ускорила шаг, стараясь не думать о том, сколько крестиков ей придется нарисовать завтра. Воздух становился все гуще, запах смерти — все отвратительнее. В нем появились новые нотки — что-то кислое, едкое, заставляющее слезиться глаза.
Дверь Медицинского блока-7 была приоткрыта, и из щели сочился тот неправильный запах смерти, смешанный с запахом озона и горелого пластика. В воздухе плавали странные частицы — не пыль, а что-то более мелкое, что оседало на коже липкой пленкой и заставляло чесаться.
Доктор Вольф никогда — никогда! — не оставлял дверь открытой. Он был одержим безопасностью своей лаборатории, проверял замки по три раза, ставил самодельные сигнализации, даже спал с пистолетом под подушкой. Видеть дверь открытой было все равно что увидеть собственную могилу с открытой крышкой.
Юна толкнула дверь, и та открылась со зловещим скрипом, который эхом отразился от стен лаборатории.
Первое, что она увидела, заставило желудок подпрыгнуть к горлу.
Доктор Вольф сидел за столом, но его поза была неестественной — голова откинута назад, рот широко открыт, глаза закатились так, что видны были только белки. Из открытого рта тянулась тонкая струйка слюны, смешанной с кровью. Руки безжизненно свисали по бокам, пальцы растопырены, ногти почернели.
Но он дышал. Медленно, хрипло, с булькающими звуками, словно легкие заполнились жидкостью.