Люди, живущие рядом с фрекинговыми скважинами, начали болеть странными болезнями — у них выпадали волосы, ногти приобретали металлический оттенок, кожа покрывалась незаживающими язвами, а из носа текла кровь цвета машинного масла.
Глубоководное бурение достигло таких экстремальных глубин, где законы физики работают по-другому, где давление раздавливает титановые трубы толщиной в полметра, как картонные коробки, а температура в пять сотен градусов по Цельсию плавит алмазные буровые головки стоимостью в два миллиона долларов за штуку, превращая их в сверкающую пыль. Буровые платформы в Мексиканском заливе уходят на глубины до двенадцати километров под морским дном, туда, где земная кора становится тонкой, как яичная скорлупа, а под ней бурлит расплавленная магма температурой в тысячу двести градусов. Каждая такая скважина — это русская рулетка с планетой: малейшая ошибка, и из разлома вырвется не нефть, а лава, которая превратит Мексиканский залив в кипящее озеро смерти.
Мы царапаем дно планеты металлическими когтями длиной в километры, выдирая последние капли черного золота из остывающих жил Земли, не замечая, что каждая новая скважина — очередная рана на теле нашего мира, еще одна дыра, через которую вытекает его жизненная сила, еще один гвоздь в крышку гроба биосферы.
Но хуже всего не цифры в геологических отчетах, не графики истощения месторождений, не компьютерные модели, предсказывающие конец нефтяной эры. Хуже всего то, что творится прямо сейчас за окном моей лаборатории на седьмом этаже института геологии.
Дождь идет сто семьдесят три дня подряд без единого перерыва, без единой минуты передышки, словно небеса решили смыть с лица земли все следы человеческой цивилизации.
Не обычный московский дождичек, каким мы привыкли видеть хмурые осенние дни, не мягкие капли, которые мелко сеют на зонтики прохожих и создают романтическое настроение для влюбленных парочек, а библейский потоп, апокалиптический ливень — капли размером с перепелиные яйца падают с черного как смола неба с силой артиллерийских снарядов, разбивая оконные стекла толщиной в три сантиметра, пробивая насквозь металлические крыши автомобилей, превращая московские проспекты и переулки в бурлящие реки цвета жидкого асфальта.
Каждая капля несет в себе столько кинетической энергии, что оставляет вмятины глубиной в сантиметр даже в стальных листах, а когда попадает в незащищенного человека — пробивает кожу и оставляет гематомы размером с детский кулак, которые не проходят неделями и гноятся, как инфицированные раны.
Ливень обрушивается на умирающий город непрерывными волнами, каждая из которых приносит столько воды, сколько раньше выпадало за целый месяц межсезонья — метеорологи подсчитали, что за сутки на Москву выливается столько H2O, сколько содержится в Ладожском озере.
Специалисты из Гидрометцентра потеряли не только дар речи, но и рассудок — их приборы показывают физически невозможные значения: влажность воздуха сто сорок процентов, атмосферное давление, которое колеблется в диапазоне от 500 до 1200 миллибар за час, температурные аномалии, при которых воздух одновременно кипит и замерзает на разных высотах. Барометрические стрелки их измерительных устройств вращаются кругами, как компасы на магнитном полюсе, а сейсмографы регистрируют подземные толчки, источник которых не могут определить ни геологи, ни сейсмологи.
Канализационная система Москвы, которая проектировалась и строилась еще при Сталине с запасом прочности на город максимум в три миллиона жителей, переполнилась и вышла из строя еще два месяца назад, и теперь вся разветвленная сеть городских стоков работает в обратном направлении — человеческие нечистоты, смешанные с промышленными отходами и дождевой водой, фонтанируют из канализационных люков гейзерами высотой до пятнадцати метров, затопляют подвалы жилых домов, просачиваются в туннели московского метро, которое медленно, но неумолимо превращается в подземную клоаку глубиной в сто метров.
Воздух в городе пропитан таким концентрированным запахом гниения, разложения и человеческих отходов, что его можно не только нюхать, но и пробовать на вкус — он оседает на языке маслянистой пленкой со вкусом тухлых яиц и металла. Даже при открытых настежь окнах зловоние не выветривается, оно въедается в стены зданий, пропитывает одежду, забирается под кожу и остается там навсегда.