– А что мне было, подорваться, как той бомбе?! Меня глянули, всё: шею мой – иди досюда, – со слезами, надо думать, наработанными, вспоминала Лизавета.
– Ты одесская, что ли? – спросил Тимофей, ставя батарею на место.
– С чего вдруг одесская? Я вообще не русская. Просто мамка так говорила, – пояснила рыжая и зажмурилась, поскольку упрямый фонарик, наконец, зажегся.
При свете подвал стал теснее. Тимофей посветил на радиста – тот был бледен, но в порядке. Наверху периодически громыхало, видимо, бой продвигался. Куда сейчас идти, и не лучше ли остаться на месте и подождать, пока свои не подойдут? Жратвы маловато, но так-то вполне вариант.
Размышляя, Тимофей продолжил светскую беседу – всё сказанное рыжей задержанной сгоряча и необдуманно, вполне может пригодиться позже. Лизавета – по первому взгляду девка неплохая, но с характером. Упрется, потом на допросах горя сполна хапнет.
– Одесские словечки чувствуются. Если не ты, значит, родители в Одессе уж точно не чужие.
– Я вас умоляю, понятно, мамка в Одессе бывала. Мне рассказывала. Но сама она не оттуда, – пояснила рыжая.
– А откуда? Ты на чешку похожа, – сказал Сречко.
– Может и похожа. Но мамка не чешка была. Из города… на «в» он как-то, точно не помню, – отперлась хитрая задержанная. – Мы по всей Европе ездили. Неаполь, Париж, Вена, Лугано…, всё даже уже не вспомню.
– Надо думать, все языки знаешь? – восхитился Тимофей.
– Все не все, а что-то знаю. По детству само запоминается. Только вы мне шпионство не шейте. Мамка всегда принципиально вне политики была, и меня тому учила.
– «Не шейте»… уголовницей твоя родительница была, что ли? – проворчал Шелехов.
– Сейчас как бахну из нагана, вообще безрукий будешь! – пообещала дочь аполитичной уголовницы. – Мамка хорошей была, пачкать никому не позволю!
– Не шуми, он не со зла. Просто непонятно, – сказал Тимофей.
– Да что тут непонятного, штоб вы сдохли? Революция, мамочка одна, как тот ваш перст, без семьи и родных. Закрутило… С красными была, потом наоборот. Кидала жизнь как хотела. Из Одессы в Константинополь, кажется, уплыла.
– А отац кто был? – поинтересовался Сречко.
Рыже-задержанная помолчала, потом со слезами в горле спросила:
– Ты, сербская рожа, что, меня допрашивать вздумал? Да еще самым хамским образом. Эй, сержант, он какое право пытать имеет?
– Да какой допрос, так просто… – Тимофей почувствовал, что что-то не так, потянулся к автомату, но было поздно.
От прохода ударил луч фонаря, кто-то цыкнул зубом и негромко сказал:
– Сидеть! Руки фферх!
Тимофей зажмурился от слепящего луча и медленно поднял руки. Свет резал глаза, но очертания поганой каски можно рассмотреть. И ствол ручного пулемета, направленный прямо в живот. Немцы. Да как же они смогли так тихо подобраться?!
Соображать нужно было мгновенно. Тимофей подскочил, выше задрал руки и перепуганным шепотом заорал:
– Нихт шиссен! Нихт коммунист, нихт юде! Не стреляйте! Нихт шисс…
На миг удалось уйти лицом от слепящего луча, разглядеть. Пулеметчик сидел в распахнутой двери, опершись о пыльный сундук, рядом автоматчик со "штурмовым" наготове, еще один без шапки, светит и целится из пистолета…
… опергруппе хвататься за оружие было поздно. До автоматов не дотянуться, пистолет за пазухой, но до него, как до того непонятного Лугано. Сречко вообще спиной к двери сидел. Прошляпили.
…– ихт шиссен!
– Не орать! Фройляйн? – фриц стволом пистолета поманил рыжую. – Спокойно идти до нами.
– Идем, идем! Мы же всегда… Хайль Гитлер! Уже идем! – заверил сержант Лавренко, панически широко раскидывая руки и заслоняя остальных.
Тимофей чувствовал, как напрягся Шелехов – у радиста под курткой на ремне две намертво прикрученных лимонки. Вообще-то они для того, чтобы вместе с собой рацию и шифроблокнот рвануть, но тут уж как придется. Тимофей полуобернулся к своим:
– Не стреляем, идем с геррами солдатами!
Понятно, ряженый сержант, югослав, да и радист в нынешнем положении фрицам без всякой надобности. Девчонка им нужна. Этот, без каски, мелькнул в легковухе у дома полковника – форма общевойсковая, амуницией не обвешан. Но, сука, нюх же у него! Как выследили? Но сейчас стрелять не будут: с такого расстояния – почти в упор – прошьет пулемет товарища Лавренко, а за ним хоть двух девиц ставь, и их поубивает. А фрицы с рыжей очень-очень хотят поговорить…
Краем глаза Тимофей видел девчонку – та была бледна как мел. Оно и понятно: кроме предчувствия мучительной «беседы», приходится еще и второй раз за сутки руки задирать. Она с гонором – не любит руки поднимать. С подолом попривыкла, бедняга, а это иное…