– Бьет немец, не успокаивается, – нервно сказал усатый автоматчик.
– То издали, от бессилия, – заверил Тимофей.
Проскочили бульвар – на перекрестке стояла подбитая, еще чадящая «тридцатьчетверка». Сержант Лавренко не сразу понял, что такое с машиной: бело-красная какая-то. Цветы, уже много… лежат прямо на почерневшей броне, дым сквозь нежные лепестки просачивается. Две девушки метнулись от подъезда дома, в руках букеты роз…
– Вот шальные! – с восхищением сказал один из автоматчиков. – Зацепит же!
– А люки-то закрыты. На месте весь экипаж, – пробормотал Сергеев.
Свернули, Тимофей определился по знакомому высокому дому, чуть успокоился. Улицы широкие, истинно столичные – по таким переть на скорости в самый раз. У магазина часов «додж» обстреляли откуда-то сверху. Автоматчики открыли ответный огонь, сержант Лавренко свой неполный диск берег – мало ли как дальше пойдет…
…Ага, знакомая улочка, обломки кирпичей от поганой мины.
– Стой! Здесь должны быть! – Тимофей слетел с еще не остановившейся машины, метнулся за ворота. Тихо, пусто – хороший признак.
– Целы мы, Тимотей, – из «курятника» выбирался радостный югослав.
Один из автоматчиков оказался санинструктором, наскоро осмотрел пораненных – ничего, до санбата явно дотянут. Осторожно загрузили в кузов Шелехова – тот был без сознания. Хромоногая Лизавета запрыгнула самостоятельно. Рыжие локоны привела в порядок, даже пальто частично отчистила, «наган» заранее югославу отдала. Молодец. Но нос можно так не задирать.
– Ишь какая. Сразу видно. Овчарка фрицева! – процедил один из автоматчиков.
Тимофей ухватил его за тяжелый ремень с диском и гранатами, рывком оттянул за капот:
– Я-те-дам «овчарка»! Старшина, идите сюда! Что-то у вас подчиненные того… болтливее баб на завалинке.
– Спокойно! – старшина попытался отодрать забинтованную руку сержанта от пояса побледневшего подчиненного. – Не психуй, Лавренко. Боец в СМЕРШе новый, не вникает еще. Объясним.
– Вот и объясни. Пока у него зубы целы. По возвращению доложу командованию, а пока так: задержанная оказывала полное содействие группе, проявляла боевую сознательность. Принимала личное участие в отражении атак фашистов, ранена при прорыве. Мы, между прочим, трое суток в операции. Сказать про нее плохое не можем, только наоборот. Так и передайте.
– Так и передадим. Говорю же – не психуй. Вы с нами? – спросил старшина, наконец, освободивший подчиненного.
– Куда тут влезешь. И еще рацию нужно забрать, – вспомнил Тимофей. – Везите скорей в госпиталь.
– Ладно, мы быстро. Радиста прямо к хирургу, задержанную высадим, и потом вас заберем, – пообещал старшина.
– Главное, машину пришлите. И пусть водитель один не ездит.
– Ждите, не задержимся, – старшина запрыгнул на подножку, сдернул с себя пилотку. – Держи, Лавренко. А то на беспризорника похож.
«Додж» умчался, остатки опергруппы вернулись во двор.
– Довезут нашего радиста, – заверил Сречко. – Он только сейчас сомлед. А тако держался, молодец.
– Да уж, пусть дотянет. И девчонка тоже. Лихая, в сущности, оторва, эта Лизавета, – Тимофей сел на доски у «голубятни». – Уф, что-то я забегался. Имелись смутные дурные предчувствия. Хорошо, что обошлось. Как вы тут пережили?
Югослав сел рядом, рассказал, как сидели. Рыжая всякие басни рассказывала, про Париж и иную разгульную жизнь. Себя отвлекала, радиста болтовней утешала.
– Терпеливая. Надо бы ей удачи пожелать, – решил Тимофей, надевая чужую пилотку. – Остался у нас там бошевский шпик и еще чего-нибудь?
Спирт пить не стали, поскольку появились обитатели дома, вынесли вино и что-то овощное, фаршированное, но жутко вкусное. Перешли в соседний двор, здесь прямо на улицу столы выволокли. Белградцы наперебой спрашивали: когда бошей окончательно выбьют из Белграда, правда ли, что по Дунаю корабли Черноморского флота идут, и всякое прочее. Бой продолжался не так уж далеко: у Дуная и подступах к мостам, но считалось, что город почти освобожден, о чем и кричалось белградцами многоголосое «живео!». Прошли по улице партизаны, тоже кричали и смеялись.
Окончательно стемнело, рядом встали наши минометчики, но огонь не вели, ждали подвоза боеприпасов. Продолжали изредка падать немецкие снаряды среди кварталов – фрицы гадили как могли, но руки у них были коротковаты. Легкое опьянение от единственного стакана вина прошло, ночная зябкость бодрила. Машина вот-вот должна вернуться, надо бы делом заняться.
– Пойду, рацию заберу, – сказал Тимофей. – Вы ее в углу спрятали?