Рапорт передал особисту госпиталя, тот никаких удивлений не проявил – определенно знал, что подломанного сержанта сюда не из пехоты привезли. Через несколько дней особист зашел проведать, задал несколько дополнительных вопросов. Ничего прямо не сказал, но Тимофей уже слегка умел между слов читать: начальство в общем-целом довольно, рвать и метать пока не думает. Ну и хорошо.
Через день товарищ Лавренко был принят в комсомол. Без всяких формальностей и торжественностей, принесли билет, да поздравили. Тимофей не думал, что станет комсомольцем прямиком в больничных тапочках, но жизнь, она такая.
– Gentleman sat down at the table and picked up a newspaper, – бормотал ранбольной Лавренко, одним глазом подглядывая вучебник. Рука в гипсе удобно устроилась на застланной полотенцем спинке кровати, здоровая рука работала шилом, готовя туфлю к починке. Предмет обуви лежал на разостланной газете – нога у хирургической сестры узкая, мается, бедняга, подобрать новую пару туфель времени нет, а в сапогах неудобно. Как тут не помочь? И не потому, что брови черные вразлет, а чисто по-товарищески и для пользы общего медицинского дела.
Шило, учебник английского и прочие личные вещи больному оставили заезжавшие товарищи. Учебник пришелся очень кстати, поскольку читать было нечего – книжки из тощей госпитальной библиотеки шли нарасхват. Язык британцев оказался интересным, хотя и сложноватым, с румынским или сербским не сравнить. Тимофей подозревал, что после одоления книги произношение все равно останется молдавско-харьковским, но хоть так. Попадутся документы на языке союзников, суть-то уловить уже удастся.
Сосед спал без задних ног, госпиталь готовился к отбою, было слышно, как нянечка гонит по палатам непоседливых легкораненых.
– Man was filling out a postcard…, – пробурчал Тимофей, уже не глядя вкнигу.
Гм, открытку… А если, допустим, заполнял шифровку? Отчего в учебнике нормальные слова-то не упоминаются? Мало ли что англичане пока союзники, впереди может и иначе все повернуться, буржуйский характер проявят…
В коридоре внезапно все затихло, только уверенные неторопливые шаги постукивали. Обход уже, что ли? Тимофей насторожился, сунул газету с сапожной работой под койку, заслонил тапками. Угадал, дверь распахнулась…
– А что у нас тут? – вяловато поинтересовался офицер в накинутом на плечи белом халате.
В первый момент Тимофей его не узнал – уж очень лицо неприметное и голос бесцветный. Но нервность стоящих за спиной гостя дежурного врача и начальника госпиталя, присутствие незнакомого красавца-капитана, подсказало – высокое начальство пожаловало.
Тимофей слетел с койки, вытянулся, прижимая гипсовую руку к груди:
– Сержант Лавренко с излечением левой верхней конечности! Здравия желаю, товарищ генерал!
– Бдительность это хорошо, – закивал генерал Попутный. – И что не горланишь на весь госпиталь, тоже похвально. Вот верхняя левая – это крайне огорчительно. Как так? А, товарищ Лавренко? Как же так нехорошо вышло?
– Виноват, товарищ генерал. Элемент внезапности. И моей личной расслабленности.
– Самокритично. Выводы? – прищурился Попутный.
– Будут сделаны!
– Уже, товарищ Лавренко. Уже должны быть сделаны, осознаны, и применены на практике. И босым не надо стоять, простудишься.
Тимофей выковырнул ногой из-под койки шлепанцы.
– Но в целом не так плохо. И действовали, и лечитесь, – генерал окинул палату снисходительным, но все замечающим взглядом. – Ура кричать не будем, раненые отдыхают, поздравим по-простому. Капитан, вручай бойцу. Дырявить халат тоже не надо, Тимофей Артемович поймет, он толковый.
Высокий капитан в золотых парадных погонах, улыбнулся – вроде бы искренне – пожал руку слегка растерявшемуся Тимофею и вложил красную коробку:
– За образцовое выполнение боевого задания, от лица 3-го Украинского фронта и Управления…
– Служу трудовому народу и Советскому Союзу! – брякнул сержант Лавренко.
– Не по уставу, но в сущности верно, – ухмыльнулся генерал, на миг мелькнув собой истинным – стремительным, цепким и насмешливым. – Товарищи военврачи, покажите капитану столовую и красный уголок, а мы тут с товарищем Лавренко о компоте побеседуем. Докладывают ли сушеных груш, Тимофей Артемович?