В паузах перекликались с соседями. Народ держался, просто счастье, что вечером машины с боеприпасами к штабу успели проскочить. Успели сюда и зенитный взвод перебросить, но оба крупнокалиберных пулемета разбило еще в начале немецких атак. А старый «максимка» все валил немцев. Судьба: одно вооружение уже какой бой живет, а другого, новенького, на несколько минут и хватает.
О судьбе Тимофей старался не думать, да и времени не было.
…Кувыркаясь, летели через провалившуюся крышу гранаты, казалось, прямо из дыма рождаются, но сержант Лавренко такие моменты уже чуял. Скатился по щебневой дюне, захрипел Сергееву «товсь!», прикрыл башку автоматом и лопаткой. Взорвалось, шрапнелью засвистели камни. Ой, сука, опять по рукам!
Застрочил Сергеев – у него была резервная позиция, бил прямо из амбразуры под шпалами, когда немцы меж складов особо густо совались. Фрицев там уже валялось изрядно, но все равно лезли, упорные…
В паузе приползли капитан Изванцев с четырьмя бойцами – думали подстеречь бронетранспортер, приноровившийся выкатывать из-за строений и скоротечно, но неприятно лупить по насыпи. Тимофей заверил, что не выйдет: сюда немцы сунуться не могут, но и за пакгаузы носа не высунешь. Капитан видел трупы немцев, ситуацию уже и сам понял.
– А хорошо устроились, контрразведка.
– Стараемся. А что там, товарищ капитан, воды там не нашли?
– Чего нету, того нету. Из машин вон в пулеметы сливали…
…Лежал Тимофей на спине, открыв рот и закрыв глаза. Снег под утро стал ощутимее, холодил лицо, иной раз и на язык попадал. Но мало. Вот она – Европа – во всем подряд жадная, кроме смерти.
Воевали сейчас у насыпи, у пакгаузов стихло. Вообще будет тут какая подмога или так и воюй? По слухам, от соседей должны резервы подойти, должны. Или хоть авиация какая. Не 41-й же на дворе, в самом-то деле…
Наши танки подошли только в 10 часов утра. Кое-как наскребшие топлива и «бэ-ка», но на этот раз никуда не спешащие «тридцатьчетверки» с пехотой на броне. Атаковали с толком. Чуть зазевавшиеся, а может не поверившие в угрозу немцы драпанули с опозданием. Сквозь редкий мокрый снег было видно, как танковые снаряды прошивают бронетранспортеры, как «тридцатьчетверки» нагоняют, давят гусеницами бегущих. Да, это был уже другой расклад. Загремело и севернее – там от деревни с красивым названием Дярмотка наши наносили отсекающий удар, громя отходящих фрицев. Вдали взвыли «катюши» смешивая с землей немцев, все еще пытавшихся нажимать на севшие в оборону полки 303-й стрелковой.
Но то было уже не дело опергруппы.
Первым делом пошли с Сашкой за водой. Водопровод у башни окончательно добили, бойцы снизу из трубы черпали. Но машины никто не тронул, только у «опель-пежо» добавилось дыр в борту, да колесо спустило. Напились, Тимофей пробормотал:
– Схожу, узнаю, что и как.
Похоронили Павло Захаровича Торчка завернутым в новую плащ палатку. Лежал ефрейтор со спокойным, как обычно, щетинистым лицом, смерть была быстрой, помучаться не успел. Сразу три осколочных в спину, один насквозь прошел. Доставая из окровавленной гимнастерки покойного удостоверение и красноармейскую книжку, Тимофей нащупал блокнот-тетрадку. Довольно хороший, в кожаном переплете, наверное, трофейный. Кровь внутрь не затекла, торчал заткнутый в специальное отделение огрызок карандаша. Листы блокнота были почти полностью заполнены рисунками: портреты, четкие, как фотографии. Нет, что там говорить – куда четче любого фотоснимка. И доходчивее. Потому что искусство.
Люди в военной форме. Без знаков различия, с пустыми погонами и петлицами. Осознанно оставлял чистое место художник. Может, потом хотел дорисовать, когда в военной тайне необходимости не будет, а может, уравнивал всех в одном звании – солдатском. Но узнать каждого с полувзгляда можно. Вот Земляков в поднятых на лоб окулярах, вот Нерода – еще без шрама. Сердитая девушка в надвинутой на лоб пилотке… судя по лямке широкой сумки – санинструктор или почтальон.
– Тонкая работа, – прошептал Сергеев. – Вот, это ж я!