В дверь снова позвонили. Тимофей переждал оглушительное дребезжание и поинтересовался:
– И к кому это?
– К Лавренко! У вас туточки не указано, кому сколько трезвонить, оцим поцим. Передайте: знакомая, сослуживица, проездом, жаждет видеть, соскучилась зверски.
Тимофей хмыкнул и убрал ладонь с заткнутого на спине за пояс галифе «вальтера». Не узнала. А саму узнать просто: та же томность в голосе, уж не говоря о словечках неистребимых.
Тимофей снял цепочку и открыл дверь:
– Заходи, гостья дорогая, сослуживица.
– А я думаю: он, не он? Заматерел! – ослепительно улыбнулась гостья.
Выглядела Лиза-Лизавета шикарнейше: шуба, сияющая снежинками-бриллиантами, лицо киноактрисы, локоны уложенные, но все те же – дерзко-рыжие.
Шагнула в облаке холода и духов, перестукнула каблучками, сбивая снег:
– Как твоя? Можно сунуться?
– Чего же нет? У моей нервы железные.
Показывал фарватер по коридору, Лизавета с любопытством вертела головой, но накрашенную губу не оттопыривала. Слухи до Тимофея доходили – работает старая знакомая, да так успешно, что уже и слегка легендой успела стать. По той линии службы, что совсем уж закрытая, но косвенно догадаться кое о чем можно. Уж точно не в московских коммуналках Лизавета воевала, не тот профиль.
– Здесь, значит? – гостья сделала малопонятное движение, прихватывая полу шубы.
В следующее мгновение она впорхнула в комнату, сходу упала на одно колено и простерла руки:
– Прости! Прости шалую, неприличную девушку! Да, искушала, соблазняла, был грех. Но я же не знала и не ведала!
Тимофей подозревал нечто вроде этакого, но чтоб так вопиюще и театрально, во весь голос… У Тимофеича от изумления аж браунинг из рук вывалился, у Стефэ тоже вид был ошарашенный.
– Сдуру то было. Эх, божечки, оцим-поцим, не в себе была, – продолжала каяться гостья. – А он говорит – «я женатый». Весь такой железный, сплошь сталь с металлом. Меня потом совесть так мучила, так мучила. Да как никогда больше в жизни, вот крест даю…
Коленопреклоненная красавица крестилась изящно и истово. Вся эта ерунда в сочетании с шубой, орденом на платье и искренне сияющими слезами глазами выглядела так странно, прямо не передать. Но Стефэ уже пришла в себя, засмеялась:
– Вставайте, гражданочка. Незнание прощаю. Тем более, Тимофей иной раз и дурит, но уж точно не по части красавиц. А если что, так у меня сковорода есть. Чугун дореволюционный, весу, как в том «тигре».
– Учту, но тут я уж точно мимо, – Лизавета поднялась. – Рада вас видетьздоровыми и бодрыми. Повзрослел Тимофей Артемович, что да, то да.
– Сама-то тоже уже не девчушка, – парировал Тимофей. – Расцвела, почти и не узнать.
– Ой, оцим-поцим, сходу же признал. Не утерял цепкости глаза. А это, значит, Тимофеич? Дадите рассмотреть? Чаем напоете?
– Мы бы с радостью, но уходить нужно – замялась Стефэ.
– У меня машина на улице. Водитель – бывший летчик. Подвезем. И если вам в клуб на Хамовники, так и вообще будет по пути, – невзначай упомянула хитрая рыжая гостья.
– Удивительное совпадение, – подивился Тимофей. – Пойду, чайник поставлю.
Сидели, пили чай. Гостья держала на коленях Тимофеича, тот изучал орден на шикарном платье – у папки «Красного Знамени» не имелось.
– Тима, тут все свои. Посоветоваться думаю. А ты вроде мой «крестный», – сказала Лизавета.
– Ну уж и «крестный». Бегали-воевали, ты из «нагана» тогда тоже давала жару, – усмехнулся Тимофей.
– Что говорить, там все хлопцы славные подобрались. Но пендаля в нужную сторону той шалаве именно ты отвесил. Вспоминала часто. Собственно, у меня все равно никого не осталось, шоб о личном посоветоваться. Ты умный, все знаешь, обо всем догадываешься.
– Да откуда же «всё»? К слухам прислушиваться привычки не имею, – заверил Тимофей.
– От то шоб я околела! Какие слухи?! Просто скажи, что думаешь.
– Да ты все наверняка и сама решила. Что тут скажешь? Высотный полет – та еще штука. Тут и личные способности нужно иметь, и склонность к виртуозному пилотированию. У тебя вроде как все имеется. Про него даже и не говорю, – очень обще сказал Тимофей.
– Верно. Но и еще кое-что прошу учесть, – уже без всякого южно-одесского устарелого акцента продолжила Лизавета. – Хочу изловчиться и отпуск взять. По семейно-личным обстоятельствам. Года на полтора.
Гостья чуть заметно качнула на колени Тимофеича, увлеченного кусманом мамалыжного пирога.
– Извини, я в ваших службах мало понимаю, но это – самое нужное. Тут и думать нечего, – очень вовремя сказала Стефэ.