– Фигня вопрос, разживемся где-нибудь, – махнул рукой старший лейтенант. – Не жмотничай.
Торчок полез рыться в машине, а командир негромко сказал:
– Там за строеньицем кадка с водой, вполне чистой. Приведешь себя в порядок, шмотье поменяешь. Насекомые дело обычное, еще нахватаемся, но лучше это дело отложить. Тебе бритву и фонарик дать?
– Не надо. Я гигиену соблюдаю, с лобком и вообще. Но из формы их, гадов, разве выведешь, – Тимофей тяжело вздохнул.
– Это-то понятно. Но мыла у нас хватает. Не жалей, и свежую форму натягивай. Потом сержанта на охране сменишь.
Бочек оказалось две. Боец Лавренко ни в чем себе не отказывал: дважды вымыл голову, поскоблился без спешки. В ночной темноте было посвежее, но все равно сплошное теплое лето. Тимофей неспешно натянул ситцевые спортивные трусы, синюю майку – прям себе не веришь, как давно городского не носил. Гимнастерка и шаровары оказались не новыми, но очень хорошими: ни прорех, ни следов от ранений бывших хозяев. Пахли какой-то хорошей дезинфекцией. Тимофей перевесил награды и гвардейский значок, запихнул послужившие плацдарменные лохмотья подальше за бочку, и затянулся тяжелым ремнем со снаряжением. Во – как заново родился! Но надо совесть иметь и сержанта менять.
Торчок сидел на бревне в тени у машины. С переднего сидения доносилось ровное посапывание шофера.
– А старший лейтенант где? – шепотом спросил Тимофей.
– До штаба танкистов пошел. Уточняться с обстановкой. Как оно? Сидит новая мундира?
– А чего ж ей, не сидеть? Спасибо!
– Длинновата малость, – отметил сержант. – На старую сытую гвардию кроили, а ты современный, мелковатый.
– Подгоню, как время будет. Вы идите спать, Павло Захарович, я заступлю.
– Отож, тоже дело, – сержант зевнул. – Укладусь. Чую, завтра навертимся до пупа и выше.
Торчок, что-то ворча, устраивался в кузове среди багажа. Тимофей, без спешки подкатывая рукава гимнастерки, прошелся вокруг объекта охраны. Задворки заброшенного двора никто пока не беспокоил, но в центре села продолжалась бурная жизнь: чем-то бухали по металлу, ругались, потом принялись заводить непослушный двигатель. А по дороге все шли и шли машины, повозки, снова машины…
Прогуливаясь около затихшего «доджа», Тимофей думал о всяком разном, об оставшейся уже порядком далеко Плешке, о поворотах фронтовой судьбы, о бессонных цикадах и дорогах. Стрельба на юго-западе вроде стихла. Август и война взяли час короткого ночного отдыха.
Скрипнул забор под перебирающейся через него тенью, Тимофей вскинул автомат и клацнул затвором:
– Стой! Кто лезет?
– Спокойно, Лавренко, это я, – старший лейтенант отряхнул штаны. – И сад вроде не густой, а то и дело ветки в лицо тычутся. Как тут? Все спокойно?
– Так точно. Личный состав отдыхает.
– Ладно, можно не так официально. Охраняй. Я вон там сяду.
Старший лейтенант сидел на пороге сарая, изредка подсвечивая себе фонариком, размышлял над картой в планшете. Тимофей неспешно прогуливался вокруг машины, останавливаясь у плетня, вслушиваясь в трескотню цикадового сада, наведывался ближе к дороге, возвращался, стараясь не ходить по одному месту. Начало светать, ветер донес артиллерийскую стрельбу с севера. Боец Лавренко вновь прогулялся в сторону дороги – судя по звуку, вновь везли боеприпасы. А дальше, с юга, тоже доносилась едва слышная пальба. Воюют, день будет длинным. Часовой вновь обошел «додж».
– Слушай, Тимофей, а что у тебя за маршрут дозора такой непредсказуемый? – тихо поинтересовался старший лейтенант, застегивая планшетку. – Есть цель в этом броуновском движении или просто слышишь подозрительные шорохи?
– Не, пока не слышу – смутился Тимофей. – Просто я с разведчиками у нас на Днестре немножко дружил. Они рассказывали, как «языка» берут. Часовые чаще всего в каком-то своем ритме ходят и охраняют, вот их ждут-стерегут и вяжут как по нотам. Я, на всякий случай, затрудняю предсказуемость.
– Разумно. Ладно, продолжай затруднять противника, а я пока вздремну часок.
Командир группы забрался в кузов, без церемоний сдвинул вольготно разлегшегося Торчка, и там вновь стихли.
Спать группе долго не пришлось, уже светало, в селе начали заводить свои машины танкисты, потом на запад пронеслись наши штурмовики, потом где-то впереди немцы вздумали бомбить дорогу. Тимофей, поразмыслив, взялся за керогаз.
Перекусив, группа устремилась в путь, а рядовому Лавренко было велено «залечь на имуществе и дрыхнуть по мере возможности».