Тогда я сделал по-иному. Насобирал новых желудей, свежих. Пришел. Подкрался к родному окошку. На столе по-прежнему коптила керосинка. От пролившегося на раскаленную плиту кипящего варева разносился зловонный чад – вон и малюсенькая форточка по этому случаю распахнута. Я закинул в нее один за другим два крепких желудя. Гулко стукнув по подоконнику, они скатились на пол. Подросший мальчик не шелохнулся: не услышал, хотя и сидел совсем близко. А вот мама тотчас обернулась, чуть было не ошпарившись дурманящим зельем из выпавшего из рук половника. Ее прекрасное лицо исказилось от ужаса и брезгливости, и я догадался: наконец-то она меня увидела. Увидела таким, каков я есть, – готовым броситься прочь, в бесконечную темноту, на тонких спичечных ножках в неуклюжих башмаках из желудевых половинок и в шапочке-плюске на безволосой голове. И тут я понял, что мамочка меня больше не любит.
Конец