И прогуливающаяся пара повернула обратно.
Но вечером ни молодого физического химика из второй столицы, ни профессора Е. И. В. Санкт-Петербургского университета и многих почётных званий и орденов кавалера не расспрашивали ни о теории относительности, ни о скорости света, ни о машине времени.
Говорили на дачной веранде о революции, да только о революции особого рода — «половом восстании», как это явление назвала стриженая курсистка.
Едва слышно, но очень быстро хлопал крылышками мотылёк, пожизненный узник абажура.
В круге света тускло светились лафитники и чайные чашки.
Говорили о проблеме пола, и студент в расстёгнутой тужурке уже прочитал чужое стихотворение:
Москвич с опаской полез в разговор, как купальщица в быструю реку:
— Но это ещё не всё там! Помните, как там кончается?
— «Проблема-мышеловка» — как верно это сказано!
Но его не слушали.
Какое-то странное напряжение сгустилось в воздухе. Его рождали близость моря, запахи сосен и молодые женщины рядом, казавшиеся доступными, причём доступными не так, как раньше, а по революционному обету, для прогресса.
Говорили также о том, что в будущем случится свобода не только социальная, но и половая. Причём для всех. Вспомнили и изломанных молодых людей, что томно сидели в летних ресторанах, не особо скрываясь.
Приехавший из города знаменитый писатель утверждал, впрочем, что энергия, накопившаяся в педерастах, послужит делу революции — ибо она только увеличивается и копится под спудом.
Старик-профессор брезгливо поморщился:
— Это ж содомия. Вот завтра заглянет к нам наш сосед-дьякон, он вам подробно это распишет.
— Бросьте, а Чайковский… — не отставал писатель.
— Нет, Чайковского мы вам не отдадим, скотство какое! Сводить Чайковского к содомии!
— Да отчего же скотство!
— Да оттого! Оттого, что приказчик, причём всякий приказчик теперь думает: «Ага, Чайковский-то кто!» И вот от этого приказчик чувствует, что он в своей низости ближе к Чайковскому, что своим выдуманным грехом Чайковский со своей бессмертной музыкой становится ниже — на один уровень с толпой. Понимание его музыки, которое трудно и требует работы над собой, замещается обсуждением мерзкой сплетни…
Москвич с любопытством слушал всё это, но теперь уж в разговор не мешался. Насчёт Чайковского он своего мнения не имел. Молодой учёный снимал тут не дачу, а сарай у одного финна. Сперва, когда он завёз в сарай оборудование, финн решил, что новый жилец решил устроить у него динамитную мастерскую, и даже привёл полицейского. Московский гость показывал бумаги и чертежи, но убедил осторожного финна визит адмирала из Петербурга. Адмирал был на самом деле кораблестроителем, полным академиком и более академиком, чем генералом.
Чёрный мундир адмирала произвёл на финна неизгладимое впечатление — как, собственно, и предполагалось.
Но как только дверь дачной лаборатории закрылась, мундир повис на стуле, а суровый адмирал стал ползать под странным агрегатом, состоявшим из баллонов, насосов и электрических моторов. Его заинтересовала идея остановить движение молекул абсолютным холодом и обратить его вспять, вернув тем самым прошлое. Пустить время обратно — чем не прекрасная идея, вот и приехал академик посмотреть на молодого да раннего гения — не то химика, не то физика. Приехал он по совету своего давнего друга-профессора, который каждое лето жил среди финских сосен и скал.
А молодой да ранний каждый вечер ходил к своему соседу, на даче у которого собиралась молодёжь. Старик любил молодых без разбору на чины. Он был одинок, и гости заменяли ему семью.
Иногда хозяин с московским гостем отправлялись гулять в середине ночи — они оба ценили это время, годное для неспешных мыслей. День — время решительных обобщений и смелых деклараций, а ночь хороша для осторожных рассуждений и медленных исследований.
Под утро молодой москвич двинулся к своей лаборатории, в ставший уже родным сарай.