Семья перебралась через океан, обосновалась в Лондоне.
Здесь талант Питера Финча тоже был оценен. Ему рукоплескали театральные зрители. Он начал сниматься в кино.
Но, как правило, за всякой удачей таится и сонм неудач, подчас — роковых.
Питер Финч начал сильно пить. Это первое.
Второе. На него положила глаз Вивьен Ли, супруга благодетеля.
(В одном из писем ко мне Тамара употребила еще более сильное выражение: «… она вцепилась в него»).
Но она была совершенно обворожительна. К тому же, после «Унесенных ветром», после «Леди Гамильтон», после «Моста Ватерлоо», где она, между прочим, сыграла балерину Мойру, над нею засиял нимб едва ли не первой звезды мирового кино.
Считать ли это неудачей, тем более — роковой?
Кто знает… Во всяком случае, это обернулось несчастьем для всех без исключения сторон своеобразного любовного четырехугольника.
Рассказывают, что на Цейлоне, в Коломбо, где Вивьен Ли снималась в фильме «Слоновьи тропы» вместе с Питером Финчем, она то и дело, в кадре, обращалась к партнеру — Ларри, Ларри! — то есть звала его уменьшительным именем Лоренса Оливье… Дубль за дублем летел в корзину. Эту странность в поведении актрисы объясняли сильной жарой.
Питер Финч, бросив семью, уехал в Америку, в Голливуд. Ему и там сопутствовали успехи в кино, о которых еще пойдет речь. Но там же обострились его алкоголические проблемы, которые приблизили конец. В числе немногих, он получил Оскара посмертно — может быть, еще и потому, что одного его экранного героя звали Оскаром (заглавная роль в кинофильме «Процесс над Оскаром Уайльдом»),
Союз Лоренса Оливье и Вивьен Ли распался.
Тамара Финч с дочерью Анитой осталась жить в Англии. Ее дальнейшая карьера балерины тут, на острове, не задалась. Пришлось зарабатывать на жизнь театральной журналистикой, статьями о балете, переводами — в основном, с русского.
В переписке и беседах со мною Тамара подчеркивала, что в невзгодах, в ее надломившейся жизни, главной и единственной опорой оказалась мать — Анна Христофоровна Чинарова. Не зря же внучку назвали Анитой, то есть маленькой Анной, в честь бабушки.
Расставшись с мужем, Рекемчуком, Анна проявила твердость характера, упорство, деловую хватку. Она стала вполне преуспевающей бизнесвумен. И заработанный ею капитал — на этом тоже настаивала Тамара, — позволил семье выстоять.
Теперь-то я понимаю, что все ассоциации книги, которую я пишу, не случайны.
Что их исток — не в игре праздного воображения, не в причудах словесной вязи, а в мистике самой жизни, в загадочных переплетениях судеб.
Имя Питера Финча, которое мне назвала Тамара, я воспринял сначала, как нечто стороннее, услышанное впервые.
Она уловила это.
— Разве вы не видели «Красную палатку»? Ведь это — ваш фильм, советский…
— То есть, как это — не видел? — напрягся я. — Да я не только его видел, но, можно сказать, делал: именно я заказывал киносценарий для «Мосфильма». Там сценаристом с итальянской стороны был Эннио Де Кончини, а с нашей — Юрий Нагибин. Это, вообще, моя с Калатозовым затея!..
— Но ведь главную роль в «Красной палатке» — роль генерала Нобиле, — как раз и сыграл Питер Финч! — напомнила Тамара.
— Разве? А я почему-то забыл. Клавдию Кардинале помню, а его — нет…
— Ну, это понятно, — съязвила сестра.
Пришлось тащиться на Горбушку, покупать кассету.
Как обычно, лента была смотана до конца, до финальных кадров (кто-то смотрел на досуге и поленился перемотать). Я уж хотел нажать кнопку — гнать к началу. Но тут на экране вдруг высветились ледяные торосы: высокие, белые, прозрачные, как город мечты. Они тянулись во весь горизонт, от рамки до рамки, как бы символизируя вечность — вечные льды Арктики.
Они напоминали античный Акрополь, парящий над кручей; буддийский храм Потала в Лхасе, ниспадающий с гор; Зимний дворец над Невой; небоскребы Манхэттена, толпящиеся над устьем Гудзона…
Однако припекало солнце. Небеса над Гольфстримом уже изнывали от избытка тепла, обещая гибельные перемены климата.
Стена берегового льда рушилась прямо на глазах. Она обваливалась с грохотом и плеском, роняя глыбы в зеленую зыбь океана. Льдины погружались, тонули, но тотчас выныривали обратно, теряя вес.
Прекрасный город льдов погибал, как гибнет в конце-концов всё прекрасное и возвышенное.
Конечно же, это был символ, образ. К тому же финальный образ. Ему сопутствовала печальная музыка. Он вбирал в себя трагический смысл всего произведения в целом.