– Может быть, она хорошая, знаешь ли, – сказала я. – У папы, собственно, в отношении женщин хороший вкус.
– Я считаю ужасным, что он нас обманул, – ответила Нелли.
– Да, это было неправильно, – сказала я. – Но я думаю, что он и сам расстроен. Я знаю, что ты и Юлиус для него очень важны. Он хочет, чтобы вы о нём думали только самое хорошее.
– Слишком поздно, – сказала Нелли. Потом она снова захихикала.
– Лена действительно смотрит до сих пор про песочного человечка, да? При этом у неё вообще нет младших братьев и сестёр. И вот такая каждый день изображает самую крутую в месте для курения.
– Я забыла ещё рассказать о Морице, – сказала я. – Он так плакал на «Ледниковом периоде», что его мать сразу же переключила фильм на хэппи энд.
Когда Нелли наконец заснула, я позвонила другу и адвокату Лоренца Ульфи Кляйншмидту. Я была в гневе, но в то же время лопалась от любопытства и не могла ждать до завтрашнего утра, чтобы прояснить некоторые вещи.
К телефону подошла жена Ульфи. Я хорошо её знала по различным встречам на ужинах. Она была одной из тех худых женщин, которые постоянно сидят на диетах, но не признаются в этом. Когда она бывала у нас в гостях, она весь вечер размазывала еду по тарелке, но при этом вовсю нахваливала моё кулинарное искусство. Через пару дней я всегда получала от неё благодарственную открытку, написанную чернилами на мелованной бумаге, что она давно так вкусно не ела. При этом я была уверена, что эта женщина ничего не ест с 1989 года. Её собственные приглашения в гости были великолепными, она всегда печатала меню, её цветочные украшения были роскошными, всё из собственного сада.
После того как Лоренц объявил о нашем расставании, Фредерика больше меня не приглашала. Но однажды я встретила её в магазине, она пожала мне руку и сказала, что ей очень жаль.
– Спасибо, – ответила я и в первый раз увидела в ней что-то человеческое.
– Но Лоренц после всех этих лет должен подумать и о себе, – добавила Фредерика, и мои симпатии к ней снова испарились.
Когда я позвонила, её голос звучал несколько раздражённо, но не заспанно. Такие женщины, как она, до поздней ночи пишут благодарственные письма на мелованной бумаге. «Большое спасибо за вашу благодарственную открытку по поводу нашего приглашения в прошедшую субботу».
– Привет, Фредерика, это Констанца Вишневски. Я бы хотела поговорить с твоим мужем.
– Уже четверть двенадцатого, – сказала Фредерика.
– Спасибо за информацию, у меня как раз сломались часы, – ответила я так же холодно, как она. – Будь так добра и позови от телевизора Ульфи, ладно?
Фредерика фыркнула, но через пару секунд к телефону подошёл Ульфи.
– Я только хотела проинформировать тебя о том, что ты меня больше юридически не представляешь, – сказала я.
– Констанца, мы не должны обсуждать это посреди ночи, – заявил Ульфи, как всегда, светским тоном. – Приходи утром в моё бюро. И мы спокойно обо всём поговорим.
– Нет, это решено, – ответила я. – У меня есть свой собственный адвокат.
– Ты должна знать сама, на что ты выкидываешь в мусорку тяжко заработанные Лоренцем деньги, – заметил Ульфи.
– Охотнее всего я бы выбросила в мусорку самого Лоренца, – сказала я. – У него новая женщина.
– Я понимаю, что ты злишься, – ответил Ульфи.
– Я сразу так и подумала, – пояснила я. – Но он всё время это отрицал, трус несчастный.
– Но это не причина лелеять планы мести, – сказал Ульфи. – Я буду заботиться о твоих интересах точно так же, как и об интересах Лоренца, ты можешь быть в этом уверена. Никто не собирается обделять тебя или обманывать, на самом деле никто. Лоренц и я, мы оба хотим для тебя только лучшего.
– Ах вот как? И почему же ты мне не сказал, что у Лоренца интрижка? – спросила я.
– Это не интрижка. Отношения между им и Пэрис надо принимать всерьёз.
Он произнёс «Пэррис», с раскатистым «р».
– Пэрис? Как Пэрис Хилтон? – спросила я. – Она что, американка? – Американцам можно называть своих детей как заблагорассудится, ни один служащий загса им не возразит. Место рождения, место зачатия, место паломничества – с их Бруклин, Пэрис и Лурдес они ни перед чем не останавливаются. Если бы и у нас это было принято, Нелли бы звали Кёльн-Зюльц, а бедного Юлиуса – Пеллворм.
– Не американка, но модель, – ответил Ульфи. Его голос звучал уважительно. – И они действительно любят друг друга.
– Ах вот как? И ты за такое короткое время можешь вот так об этом судить? – спросила я. Это был вопрос-ловушка, и Ульфи сразу же в неё угодил.