Но ему даже не было больно, только бешено стучала кровь в висках. Наконец, достигнув наивысшей точки напряжения, его плоть взорвалась, и он потерял сознание.
Очнувшись, Сергей обнаружил, что сидит за канцелярским столом в библиотечном зале. В руке у него было перо, а прямо посередине лежавшего перед ним листа бумаги красовалась жирная клякса.
"Боже! — подумал Сергей. — Неужели я уснул?"
Он посмотрел в окно, потом на часы и понял, что опоздал на ужин. Вскочив, Сергей почувствовал, как тупая ноющая боль прокатилась по всему телу, но не придал этому значения.
Он постучал в дверь кабинета заведующей библиотекой и осторожно заглянул внутрь. Марина Анатольевна сидела за столом и что-то читала. Ее красивое лицо, освещенное настольной лампой, было невозмутимо.
— Я еще не все закончил. Когда мне приходить? — спросил Сергей, мучительно думая, заметила ли библиотекарша, что он спал.
— Тебе скажут, — Марина Анатольевна опять погрузилась в чтение.
— Разрешите идти?
Не дождавшись ответа, Сергей помчался в расположение своей роты, потому что уже наступило "время для личных потребностей" — самое приятное время в распорядке дня солдата, когда, наконец, можно немного расслабиться. Конечно, большая часть этого времени уходила на "подготовку к завтрашнему дню": надо было подшить свежий подворотничок — белую полоску ткани на внутренней стороне воротника гимнастерки, и, по возможности, погладить обмундирование. Кроме того, необходимо было уделить время личной гигиене — умыться и побриться. Поскольку горячей воды в умывальнике не было, мытью подвергалось только самое необходимое: лицо, шея, подмышки и, главное, ноги.
С трудом сохраняя равновесие, стиснув зубы и издавая некое подобие боевого клича самураев, резко суешь ногу под ледяную струю, выдергиваешь, намыливаешь и опять под струю.
То же самое с другой ногой. Но выхода не было — если этот акт мазохизма не повторять ежедневно, ноги начинали покрываться язвами от постоянного хождения в сапогах и портянках, которые меняли только раз в неделю, в банный день.
У Сергея почти не оставалось времени, поэтому он, не раздеваясь, схватил полотенце и побежал в умывальник. Там уже никого не было, кроме Горохова, курсанта из того же отделения, где служил Сергей. Горохов всегда и везде опаздывал. Сержанты уже настолько привыкли к этой его особенности, что на каждом построении первым делом интересовались, в строю ли Горохов.
Сергей разделся по пояс и открыл кран.
— Что это с тобой? — услышал он сзади.
Сергей обернулся. Горохов смотрел на него широко открытыми глазами.
— Что? — раздраженно спросил Сергей.
Горохов медленно вытянул руку вперед, ткнул его пальцем в грудь и резко отдернул, словно обжегся. Сергей опустил взгляд и чуть не вскрикнул от неожиданности. Зеркала в умывальнике были старые, наполовину облупившиеся, поэтому он сначала ничего не заметил. Но теперь стал разглядывать себя со всех сторон и с ужасом обнаружил, что руки были в ссадинах, на шее синяки, а грудь покрыта глубокими рубцами.
— И на спине… — протянул Горохов.
С опаской глядя на Сергея, он попятился и поспешил удалиться.
— Господи! — взвыл Сергей. — Что это?
Он натянул майку, накинул гимнастерку и дрожащими руками стал застегивать пуговицы.
— Воробьев, почему еще здесь?! — раздался за спиной грозный голос Шикулина. — Бегом строиться на вечернюю прогулку!
Словно в полусне, Сергей маршировал в строю. Он мучительно вспоминал шаг за шагом каждую деталь прошедшего дня. Но с момента, когда он попал в библиотеку и вывел на бумаге имя первого автора, детали кончались. Оставалось только одно таинственное слово — МАНАГУАНДА.
"Господи! Господи!" — повторял он про себя.
На вечерней поверке старшина дважды выкрикивал его имя. Только когда кто-то ткнул его кулаком в бок, он опомнился и отозвался:
— Я!
Старшина подошел к Сергею. В руке у него было нечто вроде разделочной доски с ручкой, наподобие тех, что висят у хозяек на кухне. Только эта служила держателем для списка личного состава роты.
— Ты что, опух? — он покрутил доской перед носом у Сергея.
— Никак нет!
Старшина хотел еще что-то сказать, но передумал и вернулся на середину строя.
Вечерняя поверка закончилась обычной командой "отбой".
— Воробьев, остаться!
Шикулин и Карнаухов, командир третьего отделения, обступили его, подозрительно оглядывая с ног до головы. Сергей перебегал взглядом с одного на другого, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. Сержанты молчали, и это не предвещало ничего хорошего.