Алмамбет еще раз прочел разгаданные слова, и странным, неизъяснимым предчувствием стеснилось его сильно бьющееся сердце. Открылось ему в этот миг, что его судьба связана с великой судьбой неведомого киргизского вождя, что его имя связано с именем «Манас», звучащим как боевой клич.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Внучка неба
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
За шесть лет своего правления Алмамбет привел страну в такой вид, что ее стали называть Цветущим Ханством Таш-Копре. Называли ее также Страной Закона или Ханством Справедливости, и молва о ней переходила из уст в уста, пока не дошла до слуха Эсена. Эсен написал Азиз-хану письмо, и Азиз-хан позвал к себе Алмамбета и сказал такие слова:
— Сын мой, ты просил у меня, чтобы я отдал тебе поводья власти на шесть лет. Срок этот кончился. Говорю тебе так не потому, что желаю отнять у тебя власть, а потому, что получил письмо от Сына Неба. Прочти письмо и реши сам, как поступить. Если пожелаешь ханствовать дальше, ханствуй счастливо, ибо руки мои отвыкли от грубых поводьев власти. Если пожелаешь подчиниться Эсену, я не препятствую тебе.
Алмамбет развернул свиток и стал читать послание Эсена.
«Мы, Сын Неба, так пишем вам, Азиз-хану: вашему Алмамбету исполнилось двенадцать лет — время, когда ханы посылают своих сыновей на службу ко двору. Дошло до нас, что вы разрешили Алмамбету править ханством Таш-Копре, и мы не одобрили решение ваше, ибо Алмамбет еще юн и неопытен. Пусть он приедет к нам и научится у нас ханской науке».
Прочтя послание Сына Неба, Алмамбет попросил:
— Прикажите, хан-отец, подать себе кисть, бумагу и тушь.
И когда это было сделано, Алмамбет сказал:
— Соизвольте, хан-отец, начертать такие знаки: «Пишет ничтожный Азиз-хан великому Сыну Неба. Мысли Сына Неба справедливы: Алмамбет еще юн и неопытен и не созрел для того, чтобы изучать при дворе ханскую науку. Пусть мой неразумный сын поживет еще шесть лет и, достигнув восемнадцатилетнего возраста, возраста зрелости, отправится изучать ханскую науку при дворе».
Азиз-хан послал этот почтительный ответ в Железную Столицу, а Золотокосый Алмамбет остался еще на шесть лет в Таш-Копре и правил ханством, пока не достиг возраста зрелости. К этому времени Азиз-хан получил уже шестое письмо от Эсена с напоминанием: пора, мол, вашему сыну прибыть в Железную Столицу. И Алмамбет, вручив поводья власти дряхлому отцу, оставив Маджика главным блюстителем законов и управителем земель, утешив милыми сыновними словами рыдающую мать, благородную Алтынай, отправился ко двору Сына Неба.
Удивились в Железной Столице, когда увидели Алмамбета. Его помнили здесь шестилетним ребенком, а теперь это был джигит с лицом ясным, как солнце, с глазами, как египетская сталь. Вышиной своей превосходил он исполина Джолоя, а шириной — тучного Конурбая. Удивился и Алмамбет, когда встретился со своими сверстниками и соучениками: Конурбай превратился в грузного, как дом, великана с глазницами, подобными провалам могил, с глазами тусклыми, как земля в сумеречный день осени, а Берюкез был красив, строен и силен, но глаза его не смотрели на людей, а бегали, как трусливые зайцы, и никак нельзя было понять, который из глаз этих заяц, а который — зайчиха…
Алмамбета поставили начальником над тысячью отборных стрелков дворцовой службы. Был он вооружен так: в левой руке держал он золоченую секиру с блестящим, как зеркало, закалом; на правом бедре его покоился белый булат, который железо разрезал не тупясь, а врага — не зная промаха; в правой руке держал он копье, обточенное самым искусным резчиком, с пестрой кисточкой в том месте, где древко соединено с острием, а древко было обшито слоновьей шкурой. Копье звенело от легкого щелчка, от прикосновения комариного хоботка, и было оно сокровищем Китая и трепетом противника.
Но подобно тому, как томился острый меч в драгоценных ножнах, томился Алмамбет в пышном дворце повелителя Китая. После управления ханством придворная служба казалась ему никчемной, а надменность и алчность приближенных Эсена вызывали в нем отвращение.
Однажды, гуляя верхом по ханскому саду и погруженный в свои грустные думы, Алмамбет достиг, сам того не желая, женских покоев. Он услышал слова, которые удивили его. Один голос был резким, но звучал льстиво: