– Всё – порождение ума. Обретёшь ли покой в скитаниях? О, Владыка Всевидящий!
Морщинистое, как древесный корень, лицо старой монахини на секунду опечалилось. Она тут же снова принялась крутить чётки.
– Оставайтесь на зиму здесь. Какая монаху разница, куда идти… Будда говорил, надо разорвать привязанности, но где уж нам, живым существам, справиться с этим? Все мы живём привязанностями. О, Владыка Всевидящий!
Чисан ненадолго задержался у Ворот небесных владык и оглянулся. Старая сутулая монахиня вошла в храм. Этот мир не так уж холоден и неприютен – подумал он. Накрапывал дождь. Когда, подтягивая обвисшие мокрые штанины, Чисан поднялся на перевал, вдали еле слышно загудел колокол.
…В самом деле, если бы жизнь писалась карандашом в тетради, я бы всё стёр и начал заново – настолько провальным оказалось произведение, которое я создавал тридцать один год и восемь месяцев. Я был словно несостоявшийся писатель, который, нацелившись на сенсацию, в итоге не смог породить даже самого банального текста. Стремясь к совершенной жизни, я, похоже, не сумел прожить и самой обычной и уже приближался к смерти. Если подумать, погоня за совершенством тоже всего лишь самодеятельность, в ней нет ничего универсального. Просто детская поделка, ребяческая выходка – не больше. Это мысль вгоняла меня в краску. Впрочем, всё равно я полный аутсайдер, без документов в этом мире и, кажется, уже стоящий на пороге мира иного. Я ни разу не выступал на поприще жизни, лишь околачивался где-то на задворках, презирая тех, кто был в гуще событий, и сам презираемый ими. Стыдно. Только и делал, что пустословил, рассуждая о Будде и живых существах. Разве так достигнешь пробуждения? Говорил, что надо любить всех страдающих существ, как своё собственное тело, а сам нисколько его не люблю. О-о, какой я монах? Одно название. О, Владыка Всевидящий!
– Хе-хе-хе… А знаешь, что сказала мне мать в тот день, когда я ушёл в монастырь? – Чисан внезапно захлебнулся смехом. – Мол, что поделать, если ты уже твёрдо решил… Стань буддой и спаси страдающих существ. Коль мужчина поставил перед собой большую задачу, он непременно должен добиться своего… Даже не думай появляться мне на глаза, пока не станешь буддой. Говорят, когда кто-то уходит в монахи, вся его семья возродится на небе. Я буду неустанно молиться о твоём просветлении… После этого она вытолкнула меня за порог. Хе-хе-хе. А твоя мать как тебя поздравила?
Не дожидаясь моего ответа, Чисан что-то замычал – не то песню, не то молитву:
…Глубокой ночью она внезапно просыпалась. Говорила, что слышит звуки бамбуковой флейты. Я ничего не слышал. Только шум ветра. И как во дворе в траве шипели змеи, ища себе брачные пары. Однако она настаивала, что это играет на флейте отец. Послушай! Как будто в бескрайнем небе кричит одинокий журавль, потерявший любимую! – восклицала она, рассеянно глядя куда-то в пространство. Нет! Это ветер. Это шипят змеи. Не выходи! Мне страшно! Я тянул её за подол юбки, но она с неистовой силой вырывалась и выскакивала за дверь. Её глаза горели, как у одержимой, по бледному лицу скользили таинственные тени. О-о, неужели она в конце концов сошла с ума? Мы с сестрой залезали с головой под одеяло и, лёжа в обнимку, дрожали – страх был настолько велик, что казалось, наши тела иссохнут, а губы растрескаются. Наконец, изнурённые, мы засыпали. А проснувшись, обнаруживали, что она когда-то успела вернуться и сидит, бессмысленно глядя в пространство. Мы бросались к ней, снимали с неё мокрую от росы одежду, вытирали полотенцем обильный пот со лба и груди и за руки вели в комнату. Она тут же засыпала, будто провалившись в обморок. Тогда я лез к ней под рубашку и трогал белые, как лунный свет, груди. Мне почему-то становилось грустно, и, подавляя подступающий к горлу плач, я припадал к её соску. Вместе с зябким ночным воздухом в нос ударял кислый запах чужой спермы – словно то бы какой-то призрак. Дрожа, я сжимал зубы и коротко вскрикивал, и тогда она, едва не душа, обнимала меня за шею.