– И итоге вы сломлены? Отсюда ваша печаль? Поэтому вы плачете?
– Победивший пустоту и почивающий на лаврах победы и есть Будда. Но существует одно «но». Это страх перед огромной неодолимой пустотой, которая настигнет, после того как станешь буддой. О-хох. Должно быть, за такие слова мне прямая дорога в ад… О, Владыка Всевидящий!
Чисан сделал несколько больших глотков. Его кадык резко подпрыгивал. «Кхх…» – выдохнув почти со стоном, он опустил пустую плошку. Потом снова налил. Плошка наполнилась лишь наполовину – макколли больше не осталось. Чисан потряс алюминиевый чайник и вылил последние капли. Он сидел, как нарисованный, приковав взгляд к макколли, словно медитировал на хваду. В такие минуты он напоминал мне моего старого учителя. Через некоторое время по его заострённому осунувшемуся лицу скользнула тень беспро-светной пустоты.
Его лицо, словно густой туман, окутывало нечто неуловимое, навевавшее тоску, чему трудно подобрать название. Не печаль, не меланхолия – что же это было? В общем, пожалуй, верно будет назвать это пустотой…
Официантка поставила перед нами две алюминиевые миски с рамёном. Стоило горячей пище попасть в желудок, холод сразу отступил. Чисан выпил немного бульона и, облизав губы, опустил ложку.
– Почему вы не едите?
– Не хочется. Ты, наверно, голоден. На, ешь. Эй, красотка!..
Чисан заказал ещё выпить. Я беспокоился, как мы будем возвращаться в храм, однако раскрасневшийся Чисан выглядел беззаботным.
– Ты поешь и ступай. Я скоро догоню, – сказал он.
Официантка, сидевшая с ним рядом и подливавшая ему макколли, взглянула на меня:
– Вы бы тоже выпили.
Она достала из кармана свитера сигарету. Чисан чиркнул спичкой и поднёс ей огонь.
– Брось, он настоящий монах. Пьют пропащие вроде меня.
Мне послышалась в его словах насмешка. Я склонился над миской и стал хлебать бульон.
– Хватит пить в одиночку. И мне, что ли, налейте, попрошайка сыним.
Выпустив в лицо Чисану струйку дыма, девица подмигнула. Чисан обнял её за плечи.
– Налью, отчего ж не налить. Если подумать, мне принадлежит весь Тройственный мир, не то что чарка вина. О, Владыка Всевидящий!
Я быстро доел свою порцию и покинул трактир. Снег повалил ещё сильнее.
Сунув руку в карман, чтобы достать перчатки, я вдруг понял, что оставил вещи в трактире. Когда я вернулся, там уже никого не было. Я взял узел и вышел за дверь. В это время послышался игривый женский смех, сменившийся молитвенным речитативом Чисана:
– Как ни взгляни, всё это сон, подумалось вдруг. Герои давних времён в могилах лежат. Богатства и ордена – бессмысленный блеф. Все – неизбежные гости мира того. О-о, моё тело – капля росы на листке, свеча на ветру. Будда, Учитель трёх сфер, увещевал: если теперь не пробудить свой ум, не разорвать круг рождений и смертей, не обрести постоянства и четырёх заслуг, не утвердиться в пути недеяния – шанса иного может уже не быть.
«О, Будда Амитабха!» – тихо воскликнул я. Молитва Чисана – как бы точнее сказать? – звучала, будто взывание к духам. Будто сдавленные рыдания человека, затаившего в глубине души безысходную печаль. Услышав эти звуки, и мёртвый тотчас вскочил бы из могилы – настолько щемящими были его возгласы, бьющие в самое сердце. Молитва монаха в трактире… Эта совершенно несообразная сцена, однако, не казалась нелепой – наоборот, я внимал его словам с каким-то тёплым родственным чувством. Чисан продолжал:
– О-о, день уходит за днём – какая печаль. На смертном одре я буду рыдать, как корова, идущая на убой. Монахи былых времён знали цену часам. Так отчего же я бездарно транжирю их? Омрачённый умом, пью горькую до заката дня. Глупая бабочка, летящая на огонь, – ей невдомёк, что там найдёт свою смерть…
Послышался кокетливый женский голос и ритмичный стук палочек, вслед за тем зазвучала песня. Я покинул трактир.
Чего он добивается? Неужели решил всю жизнь упиваться вином, путаться с женщинами и распевать свои молитвы-причитания? Значит, так он пытается убежать от пустоты? Может, у него и получится на какое-то время. Однако не будет ли это трусливым бегством? Жить, уклоняясь от прямой борьбы, слоняясь где-то на задворках, – разве такая жизнь не позор? Но имею ли я право винить Чисана?
Старый учитель говорил, что, стоит достать птицу из бутылки, все проблемы решатся. Выходит, задача проста? Приложить все силы, вытащить птицу – и дело с концом. Но беда в том, что только этим ничего не добьёшься. Для того чтобы по-настоящему стать человеком, надо на время перестать жить по-человечески, и как раз это время нестерпимо мучительно. Я тоже хочу пить вино, тоже хочу проникать своей твёрдой плотью в мягкое женское лоно. Я жажду этого не меньше Чисана, в этом желании у меня нет недостатка. Но ведь я монах, давший двести пятьдесят обетов. Впрочем, что такое обеты? И без слов Чисана ясно, что они лишь средство, способ, а вовсе не цель. И всё же, и всё же… отчего это так мучительно?..