– Другой нет.
Тон был надменный – похоже, сына не приводило в восторг занятие его матери.
– Сойдёт. Приготовь чернила.
Юноша стал размешивать чернила; делал он это небрежно – капли летели на пол. Бородач замахнулся было, чтобы отвесить ему подзатыльник, но, взглянув на нас, улыбнулся, забрал у сына чернильницу и взялся за дело сам.
Тем временем женщины принесли миску риса, горшок с рисовыми лепёшками, фрукты трёх цветов, всевозможные травы и наконец пару сушёных минтаев и варёную свиную голову и расставили яства на алтаре.
Вошла хозяйка с барабаном в руках. Она принарядилась: на ней был жёлтый чогори, тёмно-синяя юбка, красная безрукавка и чёрная шляпа.
– Приступим, досточтимые?
Мы вытащили из котомок церемониальные одеяния и, облачившись, встали рядом возле алтаря. Чисан взял колокольчик, я – моктак. Я начал читать «Сутру тысячи рук и глаз»: «Мантра, очищающая плохую карму, созданную речью: сурисури махасури ссури сабаха. Мантра, радующая богов пяти направлений: наму саманда мотданам ом тороторо чимисабаха».
В это время хозяйка высоко взмахнула палочками. Её руки замелькали над барабаном. Собравшиеся клали бесчисленные земные поклоны Будде и Духу-хранителю гор. На алтаре росла гора купюр. Хозяйка стучала всё быстрее и быстрее. Чисан зазвонил в колокольчик.
Казалось, звон вот-вот смолкнет, но он всё лился и лился, точно восемьдесят четыре тысячи омрачений живых существ, длящиеся бесчисленные миллионы и биллионы кальп.
…Мне довелось воочию зреть мощи одного великого подвижника, собранные после кремации. Эта святыня известна больше мирянам, чем монахам. Останки бережно хранились в стеклянном ящике. Все единодушно обмирали от восторга: ах, просветлённый пожалел нас, несчастных, живущих в мире Саха, и из сострадания оставил свои чудотворные мощи!
Люди не могли надивиться, утверждая, что от мощей исходит яркое сияние; поклонам не было конца. Я же, сколько ни всматривался, не видел ничего, кроме серых комков размером с горошины и рисовые зёрна. Меня всё это ни капли не трогало. Стоявший рядом со святыней внушительный ящик был битком набит шуршащими купюрами.
Говорили, что на гигантские пожертвования будет возведена ступа – исторический памятник и культурное наследие на века. Я же считал, что для великого подвижника это станет только оскорблением. Всё делалось не из любви к живому человеку, а из любви к иллюзии под названием «святые мощи». Я никак не мог понять, какой смысл в этих несгораемых, несокрушимых – хоть молотом бей, – якобы источающих лучистое сияние останках, будь их даже несколько мешков. Они не стоили и секунды жизни человека, каким бы презренным он ни был. Может быть, предавая избыточное значение мёртвым, наделяя их совершенно ненужной ценностью, люди пытаются заручиться какими-то гарантиями, о чём-то договориться с неизбежной смертью? Однако вряд ли сам покойный желал такой судьбы. Что бы сказал этот великий монах, узнав, что его сожжённые кости почитают как святые мощи, что в их честь соорудили ступу, потратив огромную сумму, которая могли бы спасти сотни, даже тысячи голодных, больных, несправедливо страдающих существ? Что бы сказал Будда, если бы узнал, что ему ставят статуи, покрывают их позолотой, что люди возлагают к ним деньги и падают ниц, вымаливая себе благословение и процветание?
Чисан отложил колокольчик, взял кисть и подошёл к статуе Будды. Собравшиеся принялись ещё усерднее бить поклоны. Воодушевлённая хозяйка неистово взмахивала барабанными палочками. Я, горько усмехаясь, стучал в моктак.
Будда Шакьямуни, Будда Шакьямуни, Будда Шакьямуни…
Нарисовав Будде зрачки, Чисан повернулся к людям, сел в позу лотоса и громко кашлянул. Все взоры устремились на него.
– Обряд открытия глаз означает, что Будде рисуют зрачки. Когда они нарисованы, в статую вселяется дух. Так в каменное или деревянное изваяние входит жизнь, и тогда его наконец можно почитать как Будду. Потому проводить такой ритуал имеет право лишь великий подвижник благочестия. Сегодня же это сделал обычный голодранец, нерадивый и беспутный. Лжемонах нарисовал зрачки истукану, купленному за деньги. Станет ли этот кусок камня Буд-дой?
В зале нарастало беспокойство. Хозяйка сверлила Чисана взглядом прищуренных глаз. Он продолжал как ни в чём не бывало:
– А что, если бы это был не камень, а навоз? Важно не то, чему вы поклоняетесь, а ваше сердце. И каменная глыба, и деревянный чурбан, и даже куча навоза превратятся в Будду, когда их коснётся живая искренняя душа. Только так можно обрести заслугу. В этом и заключается основа веры и цель религии.