– И не говорите, – посочувствовал он мне. – Я битый месяц тут шатался. Весь Сеул прочесал вдоль и поперёк, пытаясь куда-нибудь пристроиться. Вижу, вы впервые ищете работу. Крепитесь. Теперь не то что раньше. Даже в шаманской обители требуется взнос. Думаете, есть места? Я сам еле втесался сюда – прежний служитель ушёл в армию.
При этих словах его лицо выражало особенную самоуверенность человека, сумевшего в вихре жестокой конкуренции урвать себе место.
Мама, этим дождливым вечером в незаконном дешёвом мотеле я стенаю вместе с дождём, который, кажется, отчаялся ещё больше меня. О-о, всё, что осталось, – выцветшая каса. Сиддхартха после шестилетних блужданий стал просветлённым, а тут – десять лет мучительной борьбы, чтобы поймать рыбу, не закидывая сети…
Мама.
Хорошо бы забить бродячего пса, такого же отщепенца, как я сам: было бы чем и закусить, и подкрепиться. В этом мире всё пропитано скукой, однако умирать ещё скучнее, так что надо жить. Вот о чём я думаю, пока топлю в стакане с сочжу неотступное одиночество дождливой ночи.
Точно бешеный пёс, скитаюсь по пустынной земле под палящим солнцем; скитаюсь, томясь невыносимой тоской по невозвратной молодости, по алчущему духу; скитаюсь, живя, как трус, дыша своей тощей грудью. Раздираемый неутихающим кашлем, но не обретший ни пяди Чистой земли, где мог бы сплюнуть гнилую мокроту, я – узник, осуждённый на кару небесную; и в этих обстоятельствах, превращающих меня в ипохондрика и подлеца, в этой всемогущей пустоте, впадая в отчаяние снова и снова, восемьдесят четыре тысячи раз в сутки, – я продолжаю дышать.
Катц!
Ковбой-голодранец без лошади и пистолета.
Неужели этим проклятым летом меня любят только комары?
Голова кружится. Небо, земля, бутылка, я сам – всё плывёт. Сочжу. Дайте мне сочжу. Это мой самый любимый цвет. Безупречная чистота. Я пью чистоту. Почему же я плачу, когда пью этот нектар одинокой чистоты? В рисовом поле надрывается лягушка; льёт дождь, липкий, как вожделение… О-о, я тоскую по людям. Мама. Мама. Тебе было больно той ночью? Ужасно. Жизнь ужасна. Жить – ужасно. Даже когда пью, даже когда проникаю твёрдой плотью в мягкое женское лоно – ни капли радости. Голова кружится. Прилечь бы. Комната. Есть ли на этом свете место, где мне будет гарантирована полная свобода, где я смогу в одиночку с предельной ясностью осознать, что голоден, смогу уединиться и наедине с собой предаться отчаянию? Стучит моктак. Гудит колокол. Они бередят мне душу. Жёлтая каса. Мне надо в туалет. Мама.
Хочу попробовать писать стихи. Только не пишется, ни единой строчки. Настоящие стихи должны быть потрясением, вызывать порыв к самоубийству. Настоящий поэт должен коснуться хотя бы пальца ноги Будды.
Если бы причиной коррупции была ветхость храмов или нехватка медитационных центров – реставрируйте, стройте новые сколько угодно. Но разве не парадокс – коррупция процветает как раз оттого, что храмов слишком много? Чтобы буддизм действительно стал таким, каким ему надлежит быть, нужно прежде всего разобраться с монастырями. Упразднить фиктивные и оставить только те, которые имеют исторические корни и традиции и выполняют изначальную миссию. Тогда само собой выяснится, кто из монахов чего стоит. Если человека привело в монастырь не намерение искренне следовать Пути, он сам снимет монашеские одежды. А выстоявших надо разделить на духовных практиков и клерков. Нужно чётко разграничить роли – пускай каждый сосредоточится на той реализации Пути, которая отвечает его склонностям. И ещё, для принятия в монастырь нет необходимости в каких-то особых требованиях. Брать надо всех желающих, за исключением разве что совсем невменяемых и уродов, которые могут оттолкнуть людей. По прошествии времени те, кто не выдержит трудностей монашеской жизни, отсеются сами и останутся достойные. Поступление должно быть лёгким, а выпуск сложным. Новичкам следует проходить установленную практику в специально отведённых для этого монастырях, разорвав всякие связи с миром. Шести лет достаточно. После этого они официально будут приняты в монахи: одни продолжат духовную стезю, другие займутся хозяйственными делами и учительством. Нужно создать какой-нибудь орган вроде комитета монастырского управления, куда войдут члены четырёхчастной Сангхи, которые возьмут на себя финансовые, административные и другие материальные задачи; а из верхушки авторитетных духовных практиков выбрать настоятеля. Тогда прекратится теперешний позор, когда за это звание дерутся, как за право собственности на элитную квартиру. Если бы это случилось, не пришлось бы больше переживать из-за проблемы самозванцев и монахов низкого пошиба, отпала бы необходимость устраивать собачью грызню за лучший кусок, и тогда монашеская община завоевала бы уважение мирских, стала бы прибежищем для страждущих, вожатым истории и народа. Однако это лишь мечта. Пока у монастырей остаётся хоть какое-то имущество – нет, пока сам монастырь представляет собой материальную ценность – борьба за лакомый кусок не кончится. Пока существует животное под названием человек, мир на земле не воцарится. То же и в монастыре: где монахи, там и коррупция. Так что этот хаос, мешанина добра и зла, будет продолжаться вечно.