Что я сделал за десять лет, проведённых в горах? В чём причина моих блужданий на пути, который я сам же и выбрал? Неужели меня привели в монастырь ребяческая сентиментальность и самонадеянность? Сколько ни думаю об этом, всё-таки мне кажется, в основе моих блужданий лежит недостаток веры. Ведь буддизм ставит целью достичь просветления, чтобы потом учить людей жить по-человечески, и здесь необходим надёжный фундамент – корни веры, непоколебимой, способной выстоять в любых испытаниях и бедах. Так или иначе у меня эти корни, видимо, оказались изначально слабы. Возможно, я никогда и не верил. Не слишком ли легко я ворвался в этот мир, уверовав лишь в универсальную истину? В каком-то смысле религия отдаёт приоритет слепой вере в ущерб универсальной истине. Я ворвался сюда, не имея должной веры, и натолкнулся на рамки своих возможностей. Так может, мои блуждания – неизбежный итог?
Что такого в чужой аморальности или царящем вокруг абсурде? Разве в основе аллергической реакции на чью-то продажность не скрывается коварная уловка – попытка завуалировать собственную беспомощность? Пускай стена порока настолько могучая и прочная, что её не сокрушить, всё равно следование правому пути, даже в одиночку, может стать краеугольным камнем в деле её уничтожения. Эту аксиому я прекрасно знаю. Так кого же я ругаю, на что злюсь? Это лишь трусливый самообман. Всего-навсего комплекс неудачника.
Не получается ли, что правдивее всех на этом свете живут проститутки? Без всяких позорных экивоков, имея дело просто с телом, которое честно откликается на ласки, честно возбуждается и эрегирует, они превращают постороннего в «мы». Все лицемеры в этом мире должны почитать их.
В подвале, в морге, залитом ярким белым светом флуоресцентных ламп, тихо, как на дне морском. Тишину прорезает отдалённый собачий лай, и от этого становится ещё тоскливей. В нос бьёт специфический трупный запах. Почему мёртвые пахнут?
Пепельно-серая стена, за которой лежат трупы, кажется какой-то нереальной. На квадратных железных дверцах, выкрашенных чёрной краской, висят замки и бумажные бирки с именами. Над тремя слогами имени, точно старинная шляпа из конского волоса, короткое «го» – «покойный». Воздух в морге неподвижен, он словно замер. И свеча, и благовония тоже застыли. Может, это смерть всё останавливает?
А жив ли я сам? Стучу в моктак, взываю к будде Амитабхе, но ощущение, что я живой, не приходит. Слушают ли мою молитву бездушные тела, лежащие за той тёмной стеной?
Родственники покойного плачут, упав на колени перед поминальным столом. Почему их плач кажется таким нереальным? Действительно ли они скорбят по умершему? Значат ли что-нибудь слёзы перед лицом совершенной разлуки – смерти?
Молодая женщина сидит на коленях, уткнувшись лбом в пол. Её узкие плечи вздрагивают – видно, она пытается подавить рыдания. Но она это переживёт. У людей есть удобная способность – забывать.
Входит ещё одна семья. Ставят благовония, кланяются в пол, на некоторое время замирают, потом садятся вокруг стола. Временами до меня долетают обрывки их фраз: судебный иск, соглашение, компенсация. На память приходят слова заведующего моргом. Он говорил, что похороны погибших в дорожном происшествии зачастую откладываются на несколько дней из-за проблем с получением компенсации. Пока члены семьи стараются побольше урвать, а ответчик – максимально сэкономить, бессловесное тело разлагается. Бывает, что, не поделив компенсацию, родственники начинают размахивать кулаками прямо возле трупа. Слышны их голоса. Сколько, говорят, дадут? Не больше двухсот пятидесяти. Что за ерунда! Сказали же: меньше, чем на триста, не согласны! Но надо хоронить. Уже три дня прошло. Нет, сперва пускай заплатят. Но ведь жара стоит, тело… Покойный простит. Он желает детям добра.
Где конец человеческой алчности?
Открывается железная дверь – входят с носилками санитары в масках. Приподнимают простыню – под ней лицо покойного, блеклое, как старая фотография в альбоме. О Владыка Всевидящий! Неужели этот человек так же, как и я, дышал, ел, тосковал, грустил, злился? Врач в очках с бесстрастным выражением бегло осматривает тело и делает санитарам знак. Те снова опускают простыню. Открывается замок. Санитары с привычной сноровкой отправляют тело в разверзшуюся, точно пещера, чёрную пасть в стене. Замок защёлкивается, на дверцу вешают бирку с именем покойного.