Раздался автобусный гудок. Желудок болел, как будто его ковыряли стамеской. Надо будет на станции купить бутылку молока. Я второпях поднялся, разбудив при этом женщину. Она потёрла ладонями глаза.
– Что, уходите?
Я кивнул и спешно закинул котомку на спину. Одеяло зашевелилось, из-под него послышались шорохи. Женщина пристально посмотрела на меня.
– Залезайте.
Я опешил и чуть не прыснул.
– Вы о чём?
Она странно ухмыльнулась.
– Оплачено – извольте получить товар… Ненавижу даровые деньги, – отрезала она.
Я выскочил из комнаты как ужаленный. Вдогонку нёсся её насмешливый голос:
– Эй, не глупи. К чему это? Я по крайней мере живу честно. Никогда не жульничала и не крала. Зарабатываю кусок своими силами. К чему это?
Мне стыдно, мама. Я обманываю мир, обманываю самого себя, якобы живу духовной жизнью; скрестив ноги, лицемерно восседаю перед позолоченной статуей, охотно кормлюсь подношениями, ради которых люди трудятся в поте лица, и стараюсь нарисовать себе Будду в полной пустоте…
Десять лет прошло. Кажется, только позавчера я обрил голову, пытаясь унять сердце, разрывавшееся от надежд и ожиданий, что я тоже смогу стать буддой, – а прошло уже десять лет. Поначалу всё ладилось. Казалось, вот-вот – и Будда в моих руках. Но года через три терпение иссякло, а через шесть пришлось содрогнуться от безбрежного отчаяния. Тогда я встретил женщину. Мы с ней легли в два слоя. Я испытал наслаждение от союза мира и существования, которые считал разобщёнными. Однако в миг разъединения удовольствие исчезало, а мир и существование превращались в две параллельные прямые. Удовольствие длилось мгновение, но плата за него оказалась высока. Меня исключили из монастыря. Я стал скитальцем, монахом-бродягой.
С тех пор начались мои блуждания. Я пил вино. Курил. Ел мясо, спал с женщинами. Чувствовал пустоту. Чтобы забыть её, снова пил и спал с женщинами. Потом на меня вдруг что-то находило: я садился в позу лотоса и боролся с хваду. Отчаяние. Отчаяние. Я снова вливал в себя горькую водку из монашеской чаши и дрожал. Хотел во всём дойти до конца. До конца всех концов. Моя смазливая физиономия сморщилась, ясный взгляд потух. Я пристрастился к мысли о самоубийстве. Настырная, ничтожная мыслишка. Но ты не знаешь, какие страдания пульсировали в моих жилах, не наход себе выхода, скрытые под серой рясой. Ты не знаешь страданий молодого монаха – они сродни утренней эрекции. О-о, ты не знаешь, какая странная тоска терзала моё тело бессонными ночами. Самоубийство. С другой стороны, возможно, именно мысль о нём и была опорным столбом, удерживавшим во мне слабую жизнь. Прости. Похоже, я снова тешу себя тщеславием. Долой эту пакостную чушь, скажу всё как есть. Мысль о самоубийстве держала меня за глотку, а это значит, что я боролся за жизнь. Я хочу жить. Я жажду жизни всем своим существом, до ломоты в костях. Но я не знаю как. Не знаю, как лучше жить, как жить по-настоящему.
И вот в то время когда меня сотрясали страдания, вдруг пришла мысль о литературе. Да. Попробую-ка и я писать. Напишу роман, который разбудит души спящих, как колокол на рассвете. Однако это и вправду смешно. Только подумай! Разве может написанное непробуждённым пробудить человеческие души? В общих словах, роман – это история о людях, увиденная просветлёнными глазами просветлённого автора; чистая и безжалостная, как лезвие ножа, проза. Хладнокровная битва, не приемлющая ни грамма сентиментальности или шарлатанства. Конечно, на свете найдутся мошенники, производящие всякий мусор и называющие себя писателями и поэтами. Только какая в этом слава, чем тут гордиться? Тем более в такие суровые времена на этой суровой земле. Это мука и наказание.