В то время я познакомился с одним университетским профессором – он приезжал в монастырь, где я тогда жил. Это был известный человек, автор множества книг, его имя часто мелькало на страницах газет и журналов. Он говорил, что пишет ради того, чтобы вернуть несправедливо голодающему, несправедливо притесняемому народу человеческую жизнь. У него был проницательный ум, чёткая логика и сильный слог. Я достал его тексты и читал запоем ночи напролёт, они произвели на меня глубокое впечатление, и в конце концов я проникся к автору уважением.
Однажды профессор пригласил меня к себе. Он жил в просторной роскошной квартире. Когда он приезжал в монастырь, я угощал его дешёвым сочжу, и теперь он сам решил меня угостить и велел своей красавице-жене принести нам выпить.
– Знаете, что это? – спросил он, протягивая мне стопку.
Что могли сказать человеку с гор, который только и умел что стучать в моктак, похожие на дождевых червей буквы на этикетке? Профессор рассмеялся.
– Итальянское «Карменере». «Карменере». Лучшее из западных вин. Хе-хе-хе.
Коснувшись кончиком языка кроваво-красной жидкости в миниатюрной стопке размером со шляпку жёлудя, профессор остался необыкновенно доволен. Я взял свою стопку – она уместилась в ладони – и враз проглотил. Сладковатый привкус на нёбе и вправду оказался бесподобен, не даром вино было высшего сорта. Никакой отрыжки. Сколько ночей я исполнял этот похожий на стон крякающий припев в мрачном чулане на задворках монастыря…
– Отличное вино, однако! Так и щекочет язык, – я подмазывался.
– Не спешите. И закусывайте.
– Сколько же оно стоит? – этот вопрос интересовал меня больше всего.
– Одна янки достала по знакомству. Бутылка – сто долларов. Я у них постоянный клиент, а так такое ни за какие деньги не достанешь.
– Немало, однако! По-нашему где-то пятьдесят тысяч выходит?
Положив в рот ломтик американского сыра, профессор замахал руками.
– Какое там… За одну рюмку выложишь сотню. Корейские воны – разве деньги?
Я от изумления раскрыл рот. Сто тысяч! Двухлитровая бутыль сочжу без товарного знака стоит триста вон, за такие деньги можно купить три с лишним сотни… Во рту защипало. Я разом проглотил ещё одну стопку.
– Оно крепче, чем кажется. Не спешите.
Профессор беспокоился, что я напьюсь. Я засмеялся.
– Ну в этом плане у моей утробы хорошая закалка. Это всего лишь сладкая водица.
– Ха-ха-ха! Знаю-знаю, на что вы способны! Однако мы сейчас в бренном мире. Здесь и воздух отравлен, и вода грязная – хмель быстро ударит.
– Не волнуйтесь. Дайте-ка лучше стакан побольше. А то просто язык щекочем.
– Ха-ха-ха! Нравится мне ваша широкая натура! Дорогая, принеси бокал!
Я выпил подряд три бокала размером с кофейную чашку, и меня повело. По идее, настроение должно было подняться, но, к удивлению, в душе росло какое-то непонятное уныние. Казалось, кто-то обязательно меня предаст. Я нарочно притворился пьяным.
– Разве можно… так жить?
Профессор, кажется, меня не понял.
– Это вино… Вы не думаете, что это несправедливо? – подчеркнул я.
Профессор приподнял очки. Судя по морщинам на переносице, я испортил ему настроение. Однако ответил он вежливо, как подобает образованному человеку:
– Я добился всего честным трудом.
– Некоторые тоже честно трудятся, а не могут позволить себе даже сочжу.
– Вот это как раз и есть структурное противоречие капиталистического общества.
– Разве его не следует исправить?
– Это дело политиков.
– Но ведь мы… такие же люди.
– Разумеется, мы все одинаковы, но мы не равны. Да и не можем быть равными. Люди живут по-разному, вот и уровень жизни разный, иначе и быть не может.
Я перевёл разговор.
– Я где-то у вас прочитал, что особенность корейской экономики – усиление социального неравенства и высокий рост ВНП… Я не понял, что это значит.
Морщины на лбу профессора разгладились, он прикурил импортную сигарету и довольно засмеялся. Его смех прозвучал притворно. Похоже, ему хотелось покончить с возлиянием и прогнать бесцеремонного монаха. Однако я подался вперёд, собираясь внимательно слушать. Профессор снова засмеялся.
– Чем только не интересуются духовные люди!