– Почему вы совсем себя не любите?
Я поправил котомку поудобнее.
– Ну научи меня. Что мне делать? Как мне себя полюбить?
На улице было темно. Мелькали неоновые вывески со всевозможными надписями и картинками. Меня немного успокоило, что уже ночь.
– Куда вы пойдёте?
Несколько секунд я смотрел в сторону остановки.
– Надо идти в горы.
– Куда в горы?
– Гор много.
– Это вы правильно решили. Идите в горы. А в город не приходите. Монахов надо встречать в горах. Там они настоящие.
– У тебя большие запросы.
– Нет. Но когда на городской улице встречаешь монахов… Что-то в этом не то.
– Брось. Это чёртов эгоизм.
– Если Чисан-сыним достиг просветления, то и для вас нет ничего невозможного… Хочется припасть к ногам пробуждённого монаха и слушать учение Будды… Я всегда об этом думала.
– Будучи путём к истине, ложь достойна любви… Не помню, кто сказал.
– Что это значит?
– Что значит? Ничего не значит. Слова вообще не имеют значения. Они как ветер.
Пори стояла неподвижно. Пронёсся ветерок. Её волосы слегка всколыхнулись. От них повеяло тонким ароматом, похожим на запах мыла. Я направил внимание в область даньтяня.
– Ступай домой.
Пори вдруг схватила меня за рукав.
– Может, мы… немного прогуляемся?
Мимо нас, держась за руки и под руки, со смехом и верещанием проходили молодые парочки. Они косились в нашу сторону и о чём-то шептались.
– Это не будет неловко?
– Не мучьте себя.
– А ты себя любишь?
– Стараюсь.
– Мы… Что значит это «мы»?
– Ничего не значит. Как ветер.
– Может, и так.
Я невольно усмехнулся. От света витрины щека Пори была красной.
– Человек – нечётное число. Поэтому ему одиноко, больно, тяжело. Невозможно говорить о суммарном «мы». Тот, кто может использовать это страшное слово, обрёл пробуждение.
Я неожиданно разговорился.
– А ведь что такое пробуждение? Что, как не превращение «я» в «мы»? Разве любовь с милосердием, о которых возвещали Иисус и Будда, в итоге не то же самое – преодоление своего «я» и обретение «мы»? Однако это не пробуждение. Пробуждение – то, что в буддизме называют видением истинной природы и обретением буддовости, – не слова и не теория. Это действие. Даже если век взывать к бодхисаттве Авалокитешваре, век класть поклоны у статуи Просветлённого, стерев все колени, – всё это ничто в сравнении с секундой действия.
– Я не знаю. Я вообще не знаю, что есть что.
– На самом деле и я не знаю. Я тоже не знаю, что есть что. Оттого и тяжело. Потому я и пью и скитаюсь по ночным улицам.
Я остановился.
– Ступай домой.
Пори дважды кивнула, однако по-прежнему не отходила от меня. Она была словно женщина, встретившая на дороге потерявшегося плачущего ребёнка: ей было жаль бросать меня одного посреди улицы, и в то же время она не могла решиться идти со мной до конца. Скорее всего это было сочувствие. Однако не получается ли, что сочувствие в итоге хуже равнодушия? Не похоже ли оно на крошки печенья, которые бросаешь тому, кто несчастнее тебя, чтобы убедиться в собственном благополучии и порадоваться ему?
Неоновая вывеска мотеля «Счастье» бешено мельтешила туда-сюда.
– Я переночую здесь.
Пори сверлила меня взглядом. Было жутко холодно. Я быстро простился с ней и нырнул в мотель.
Вслед за мальчишкой-коридорным я поднялся по лестнице, ноги подкашивались. На третьем этаже в пролёте я оступился и чуть не упал. Расплатившись за гостиницу из неприкосновенного запаса, заказал бутылку сочжу.
Потом вытащил из котомки статуэтку Будды и поставил на ладонь. У Будды было человеческое лицо, искажённое всевозможными мирскими страданиями и омрачениями. Оно непрестанно менялось, не зная ни мгновения покоя. Мечты и реальность, желание и уныние, восторг и скорбь, добродетель и порочность, мрак и свет, рай и ад, тревога, беспокойство, сомнения, блуждания, отчаяние, пустота… Всё это кружилось в бесконечном хороводе. «Будда!» – тихо позвал я. Человек-будда скривил губы и недовольно усмехнулся. Тебе ещё рано. Почему теперь каждый салага мнит себя мастером? В блужданиях тоже есть категории. У меня высший разряд, у тебя – восемнадцатый. Я сильно потряс головой. Я – это я. Я – не твоя копия. И у меня свой путь к Будде. Но я не знаю какой. Поэтому мне тяжело. Рот человека-будды снова скривился: сомневающийся заслуживает лишь поражения. Значит, надо решиться? Но как? Каким образом? Смени тело, – сказал человек-будда, – в этой жизни ничего не получится. Я схватился за голову. Зачем ты лжёшь? Ты ведь сам говорил: продолжающий жить и терпеть достойнее самоубийцы. Ты ведь говорил, что только пробудившийся может самовольно уйти из жизни. Значит, ты пробудился? Значит, я не имею права умереть?