— В каком это смысле? — прошептала я, отступая.
— В том, что дура ты, Алевина Морозова, и всё, что ты сейчас скажешь, значения для меня иметь не будет, — он подошёл, сгребая меня в охапку.
— Как это не будет! Ты же женат, я не могу так! — попробовала выкрикнуть я, ноги скользили по утоптанному льду и снегу, а вот Паше это не мешало. Он подтащил меня к себе.
— От радио толку больше, можешь даже не стараться! — и он меня сразу поцеловал.
Дышать нечем, всю грудь сдавило. Сгрёб же, как медведь, и не помешала ни моя шуба, ни его куртка. Только плотнее из-за всех этих слоев между нами прижал меня к себе, обхватив спину руками, вдавил в себя. И поцеловал внезапно. А я же дура, правильно он сказал, я и отвыкла, что люди вот так целуются. Я и забыла как.
Надо, наверное, что-то делать, отвечать как-то. Как тут ответишь, когда всё за тебя сделали. Его губы на вкус как карамель и кофе.
Когда он меня немного отпустил, я быстро вдохнула, приоткрыв губы, и меня сразу поцеловали ещё раз. Настойчиво, требовательно и сладко. Я обмякла, повиснув в его руках, сопротивляться ни сил ни желания не было.
— Ты живая, Мороженка? — толком и не отстранился, всё так же держит, дышит мне на кожу. Тепло, приятно, щекотно. Его губы почти у моего уха, щекой прижался к моей щеке, и обнимает крепко крепко. Задушит же.
— Задушишь, — шепчу, а двинуться не могу всё равно. Паша чуть-чуть отпускает, только чтоб мне на вдох хватило, смеётся беззвучно, заглядывая мне в лицо.
— Ну раз что-то шепчет, значит, живая.
Чего это он? Я опять кулем бесчувственным на нём повисла? Хоть бы отреагировала как. Красивый он такой. Глаза блестят. Одну руку с моей спины убирает, трогает моё лицо, губы, заправляет в шапку выбившиеся волосы.
— Смешная ты, Мороженка.
Он какой-то странный. И глаза блестят нехорошо. Пугает он меня.
— Уже не помню, когда в последний раз на улице целовался, — и опять смеётся.
— А я не помню, когда целовалась, — простодушно выдохнула я, теряясь в манящих глазах. В приятных чертах лица. В бархатном голосе.
— Я понял, — спокойно соглашается этот изверг. А меня даже обида берет.
— На улице, у подъезда… — продолжает Паша, расстегивая свою куртку, — Мороженка, иди сюда.
— Зачем? — я вот, пользуясь внезапной свободой, думаю отступить, чтоб немного мыслями собраться. Но тут шансов мало. Потому что он повторяет:
— Ко мне иди, говорю, — и тащит меня к себе. — Хорошо, тепло на улице, — расстегивает на мне шубу и сгребает меня под полы своей куртки. — Ну вот, так лучше, — опять шепчет на ушко. А рукой уже шарит под моим свитером, тяжело дышит.
— Зараза, чуть меня не провела… — сжимает мне грудь и целует в губы. Мне бы обезумевшую от страсти львицу разбудить в себе, но из какого-нибудь зверья во мне только обезумевший от страха заяц. Так что я так и тыкаюсь беспомощно в его губы, как будто в пятом классе и целуюсь в первый раз. Конечно, в пятом классе так не целуются.
“Да отпусти же ты меня уже, у меня сердце остановится”, — думаю, а сама не хочу, чтоб отпускал. Мне вдруг стало абсолютно всё безразлично. И что на работу завтра, и что не высплюсь, и что вообще — завтра будет продолжаться, стартанет где застопорилась и опять колесом завертится моя обычная жизнь. Безразлично. Когда так целуют. Когда так желают моё тело. Когда так шепчут моё имя мне же в ушко. Какое там завтра? И вообще — через пару дней Новый год. Начнётся новая жизнь. Ну а пока — дайте мне уже в хлам, в осколки разбить эту.
Глава 7. Мармелад
Моя ты Киса! — залетаю к себе в квартиру, еле живая, утыкаюсь носом в своего рыжего лохматого кота. Мармелад — так его зовут, недовольно мявкает, ничего не понимая. Где это меня носит до ночи? Его, конечно, покормили, но заведенный порядок явно нарушен.
— Мармеладушек ты мой, рыженький ты мой оладушек, — шепчу в его косматую нечесаную шерсть, целуя в морду. — Котеночек ты мой дорогой!
Спохватываюсь. Соображаю, что надо бы поменьше шуметь. Дети спят давно, и совсем не надо будить их посреди ночи. А вот в гостиной зашевелились. Мама наверное не спит, ждёт. “Хоть бы сделала вид, что опять заснула” — думаю я про маму сама себе. Не могу, не хочу сейчас ни с кем разговаривать. Надо бы оставить себе этот вечер. Конечно, может, что-то я и смогу рассказать, но попозже, не сейчас.
Мармелад недовольно мяукает. Трётся у моей ноги. Раздеваюсь, разуваюсь, обняв себя, стою пару секунд у стеночки. Ещё чувствую его руки, его губы. Только от мыслей голова кружится. Надо как-то успокаиваться. Птолемеев вот собранный как черт, даже продукты мои мне вручить не забыл, когда я от него к подъездной двери поскакала.